Маньяк Гуревич

Он опасался, что Катя сейчас скажет нечто вроде: вообще-то, мне с ним тоже хорошо, подруга, – с Кати бы сталось.

Но когда Адель поднялась и как-то обречённо засобиралась уезжать в свой Кронштадт на ночь глядя, Катя вышла из кухни и через минуту вернулась из кладовки с раскладушкой. Молча отстранив смущённого Гуревича и сдвинув стол вплотную к стене, быстро её расставила, застелила, вынула из комодика в коридоре чистое полотенце и свою ночнушку, вручила Адели и так же молча ушла в спальню.

Чуть позже, в постели Гуревич сграбастал её, горячо шепча:

– Как я тебя люблю! Как я те-бя люб-лю!!!

Катя разняла его руки и суховато отозвалась:

– Не забудь каких-то денег ей сунуть, только не по-медвежьи… психиатр!

– Да у меня пятёрка до зарплаты.

– Вот и отдай её, у меня в кошельке ещё трёшка с мелочью, и полная кастрюля гречки в холодильнике, и картошки навалом, и… пол-селёдки, но надо проверить, не стухла ли.

– Ещё пять яиц…

– Точно. Продержимся…

Рано утром Адель ушла. Деньги приняла как сомнамбула. Перед уходом попросила ещё борща. Ей налили последнюю тарелку.

…Это было в середине декабря, а пятого января приняли то самое «Положение об условиях и порядке оказания психиатрической помощи». С учёта были сняты сотни тысяч психиатрических больных. Одиннадцать больниц закрытого типа, находившихся в ведении МВД СССР, передали Минздраву, пять самых страшных – в том числе и ту, где держали Шелягина, – просто ликвидировали."

"Николая Шелягина, умирающего, на последних днях перевели в обычную больницу в Кронштадте, куда ещё недели три – до его смерти – Гуревич приезжал примерно раз в неделю с нелепыми передачами, которые просто сгружал в руки Адели. Вот, собственно, и всё.

А на окне цвели бегонии.А во дворе собаки гавкали.Он не проснётся утром в номере,И я умолкну вместе с ним.Но, как индейцы с томагавками,Стоят путейцы за добавками,И смотрят, как состав плутонияУходит в Западный Берлин…«Эта чёрная телега…»

Второй сын Гуревичей, дитя тревог и смутного времени, – времени одичалых улиц, опустелых магазинов, перелома эпох, перестрелок и разгула общества «Память», – родился полузадушенным пуповиной и долго не дышал. Потом он долго витал между жизнью и не-жизнью, которую Гуревич представлял себе сизым облаком, куда улетает сизая и зыбкая младенческая душа. «Надо назвать, – задыхаясь, говорила Катя, которая сутками стояла, просто столбом стояла возле дверей палаты недоношенных, не отходя ни на шаг даже ночью, – он не может умереть безымянным!»

Гуревич всю жизнь помнил, как в один из этих стылых безумных дней не-жизни поздно вечером они с мамой возвращались в троллейбусе из роддома, и оба молча плакали, держась за руки, как в его детстве.