Мальтийский крест Павла Первого

Помещение было маленькое, два на два метра, низкий потолок и самое главное — никаких окон. Дверь с грохотом захлопнулась за мной, и Танька Булкина еще заклинила ее ломаным стулом. Я тут же постучала и попыталась воззвать к их благоразумию — девочки, пошутили, мол, и будет. В ответ послышалось злобное хихиканье, и Маринка загробным голосом несла какую-то чушь про испытание.

Самое ужасное, что эта стерва Анита (я узнала это потом от Жанки) успела вытащить у меня телефон из кармана джинсов. То есть тут все равно не было бы сигнала, но я могла бы пользоваться им как фонариком… Теперь же я оказалась в кромешной тьме.

Я стучала в дверь и просила открыть, я умоляла, потому что чувствовала, что со мной что-то не то, но эти заразы только смеялись в ответ. И вдруг все пропало. На мой стук и крики никто не отозвался, только вдалеке слышался шум и свистки.

Как я узнала потом, один из воспитателей ночью вышел прогуляться с одной из вожатых и они решили уединиться в развалинах бывшего лагеря. Ну не под сосной же все-таки, там муравьи заедят.

Парочка увидела среди развалин свет, услышала шум, подошла незаметно и застала нарушителей, что называется, тепленькими. Воспитатель был очень зол, поскольку вместо приятного общения с подружкой ему пришлось ловить детей, которые, надо сказать, быстро сориентировались и разбегались как тараканы.

Девчонки услышали крики и поняли, что надо делать ноги, позабыв открыть дверь.

Очень быстро я поняла, что осталась одна, в кромешной тьме, в крошечном помещении без окон с плотно закрытой дверью. И тут на меня напал страх. Совершенно дикий и неуправляемый. Я поняла, что меня никогда не найдут и я навсегда останусь тут, в помещении, напоминающем гроб.

Страх все усиливался, мне казалось, что стены кладовки сдвигаются и сейчас меня просто расплющит между ними. Я хотела встать, но ноги не держали, я даже не могла поднять руку, чтобы потрогать стену.

Потом стены перестали сдвигаться, зато стало совершенно невозможно дышать. Было такое чувство, что меня кто-то накрыл пыльным ватным одеялом, причем накрыл, заботливо подоткнув его со всех сторон, чтобы не поступало ни грамма свежего воздуха. Да откуда там было воздуху-то взяться…

Мне казалось, что там, под одеялом, не воздух, а какая-то вязкая ядовитая субстанция, и я боялась вдохнуть, чтобы не отравиться. Уши заложило, вместо обычных звуков там звучал колокольный звон. Причем не как звонят в церкви на праздник, нет, колокол был ржавый и гудел глухо и низко, как будто на деревенском пожаре или разбойники на деревню напали: «Бом! Бом!»

И наконец, сердце. Сердце было не мое, то есть как будто какой-то чужой инородный предмет колотился в груди, потом стал подниматься наверх. И так было не вздохнуть, а теперь еще этот комок застрял в горле.