Маковое Море

Мгновенье спустя что-то капнуло ему на лицо; он провел рукой по щеке и увидел кровь. Едва не срыгнув, Захарий сделал шаг назад.

Мистер Кроул глянул на него и усмехнулся:

— Что за гусь без подливки, а, Хлюпик?

* * *Потянувшись вслед за ударом, Бхиро Сингх увидел рубец, вспухший на спине Калуа, и злорадно шепнул гиганту в ухо:

— Получил, засранец? Ты у меня сдохнешь, прежде чем я закончу!

Великан его услышал и, преодолевая звон в ушах, прошептал:

— Малик… что я тебе сделал?

Сам вопрос и прозвучавшее в нем недоумение еще больше разъярили субедара:

— Довольно и того, что ты есть!

Бхиро Сингх отошел для очередного разгона, а слова его эхом звучали в голове Калуа: Довольно того, что я есть… хватит для этой жизни и следующей… вот что я буду переживать снова и снова… В то же время какая-то часть сознания считала шаги субедара, отмеряя секунды до следующего удара. Потом спину вновь ожгло нестерпимой болью, и Калуа ткнулся лицом в привязанную руку. Чтобы не откусить язык, он впился зубами в шершавую веревку. На очередном ударе боль заставила стиснуть челюсти, и он перекусил один из четырех витков, обхвативших его запястье.

А над ухом вновь раздался издевательский шепот:

— Подлеца убить не грех…"

"И опять в голове Калуа звучало словесное эхо, но теперь каждый слог отмечал шаги субедара, который готовился к новому разгону: Под… ле… ца… у… бить… не… грех… Плеть вновь опалила спину, и великан перекусил второй виток веревки. Так и продолжалось — отсчет слогов, свист плети, стиснутые зубы, — пока от вязки на запястье не осталась всего пара волокон.

Калуа уже настолько приспособился к ритму палача, что абсолютно точно знал, когда плеть взовьется в воздух и когда следует выдернуть руку. На броске субедара он развернулся, на лету перехватил бич и движением кисти захлестнул его вокруг бычьей шеи своего истязателя, а затем резко дернул. Прежде чем кто-либо опомнился, субедар с переломанной шеей замертво рухнул на палубу.

22

В трюме женщины затаили дыхание: до сих пор перестук шагов субедара завершался ударом, рассекавшим плоть, но вдруг ритм изменился, будто незримая рука придушила раскат грома, следующий за вспышкой молнии. Возникла тишина, которую затем нарушил не свист плети, но многоголосый рев, захлестнувший палубу, точно волна, — вопли, крики и топот вначале грянули единым аккордом и лишь позже распались на различимые части. Трюм вновь превратился в барабан, на коже которого паника отбивала чечетку, а в днище колотили озлобленные волны. Женщины решили, что судно тонет и народ сражается за места в лодках, а вот их бросили на произвол судьбы. Они кинулись к трапу, и в ту же секунду запертый люк распахнулся, но вместо ожидаемой водной лавины в трюм посыпались гирмиты, спасавшиеся от палок охранников.