Майор и волшебница

Они-то и показали на допросах: только на пятом году обучения студентов планировалось еще и провести через спецкурс о тех странах, чьи языки они учили, но жизни институту выпало три неполных года…

Так что Линду можно было со спокойной совестью отпускать на все четыре стороны…

Ну, и еще несколько документов, уже третьеразрядных – всякие справки, абсолютно ей теперь ненужные продовольственные карточки… Что ж, теперь я знал точно: первоначальные подозрения не подтвердились, она та, за кого себя и выдает, нет никакой нужды хватать ее за шиворот и представлять, куда надлежит. Может преспокойно уходить на все четыре стороны…

Я сложил документы обратно в бумажник, поднял глаза. Линда сидела, поставив чемодан на колени и держа обеими руками его поднятую крышку.

– Это что означает? – полюбопытствовал я.

Линда ответила с той же бледной улыбкой и слабенькой ноткой вызова:

– Чтобы вы довели дело до логического конца, господин майор. Где проверка документов, там и обыск…

Только этого не хватало – копаться в вещах девчонки, которая ни в чем не подозревается и задержанию не подлежит… Чисто для порядка поворошил двумя пальцами то, что лежало сверху, – в самом деле, платья, бельишко и туфли, все, надо полагать, что при ней было в Шпайтене. Только большую фотографию-паспарту взял в руки и рассмотрел внимательно. Молодой, близкий к моим годам (мне тогда было двадцать шесть) лейтенант в мундире тех времен, когда немецкая армия до Гитлера звалась еще не вермахтом, а рейхсвером – нацистского орелика на груди нет. Ага, и надпись на обороте: «Милой Линде от папы. Теперь папа лейтенант. 07.09.1930». И без надписи, и без вопросов ясно, что это отец – невооруженным глазом видно несомненное сходство."

"Вообще-то в его годы, с его выслугой и безупречным (Линда упоминала с плохо скрываемой гордостью) послужным списком полагалось бы уже если не полковником быть, то самое малое подполковником. А он застрял в капитанах, на батальоне. Ну, Линда же говорила: не скрывал он особенно ни своего отношения к наци, ни уважения к Бисмарку и его заветам. Видимо, все же взгляды свои высказывал достаточно осторожно, меру знал – так что (я специально спрашивал) никаким репрессиям никогда не подвергался, даже в сорок четвертом, когда генералы устроили заговор против Гитлера, неудачно подложили бомбу, и гестапо гребло не только замешанных и причастных, но и в чем-то сомнительных. Линда рассказала еще – в сорок первом, когда немцы готовились напасть на Советский Союз, какой-то недоброжелатель отца с золотыми генеральскими дубовыми листьями на красных петлицах изрек: «Ну, раз он такой почитатель Бисмарка и наверняка тайный русофил, нечего ему делать на Восточном фронте, пусть остается на прежнем месте». Видимо, ничем другим не мог напакостить.