Майор и волшебница

Дубовые панели, огромная вычурная (но отнюдь не безвкусная) люстра. Что ни говори, умели немцы времен Бисмарка придавать официальным помещениям имперское величие…

За длинным столом, в первом к столу комдива кресле, сидел человек, чье присутствие здесь меня никак не обрадовало, наоборот – начальник дивизионного Смерша полковник Радаев. Кроме него и комдива, никого больше за столом не было.

Я дисциплинированно стоял по стойке «смирно» и ждал. Не то чтобы сердце ушло в пятки, но явно находилось ниже места своей постоянной дислокации.

– Вольно, – сказал комдив. – Проходите, садитесь, – и показал на кресло напротив Радаева.

Вот уж напротив кого мне сейчас не хотелось сидеть! Но с начальством не поспоришь, я отодвинул тяжелое кресло и сел.

– Да, можете курить, – сказал комдив, поймав мой вопросительный взгляд (он сам был курящий, и Радаев тоже, и на совещаниях у комдива всегда курили – правда, умеренно, старались не доводить до ситуации, когда можно было вешать топор). – Товарищ майор, я пока что помолчу и послушаю, а товарищ полковник с вами немного поговорит. Есть возражения?

Как будто мои возражения здесь кого-то интересовали… И я ответил:

– Никак нет.

И, коли уж разрешено, закурил. Комдив и Радаев молчали. Их словно кто-то подобрал по контрасту. Комдив – узкое, породистое лицо (он и в самом деле происходил из старой дворянской фамилии, правда, всю свою землицу потерявшей еще вроде бы в середине восемнадцатого столетия и с тех пор прочно прописавшейся в категории «служилое дворянство», главным образом военное). Радаев – словно грубо вытесанное тупым топором из сырого полена лицо, к которому больше подходят определения «рожа» или «харя» (но внешность обманчива, на самом деле – светлая голова, цепкий ум, золотые мозги). И военные биографии – опять-таки сплошной контраст. О комдиве знают очень много: офицер военного времени Первой мировой, с весны восемнадцатого в Красной армии, Гражданская, бои на КВЖД в двадцать девятом, Испания. После Испании в самом конце тридцать седьмого сидел, но через полгода освобожден, восстановлен в звании и в армии. Халхин-Гол, финская, на Отечественной, как и я, с первого дня. О Радаеве известно лишь, чем он занимался в Отечественную – особые отделы, потом Смерш со дня его основания. Довоенная биография покрыта совершеннейшим мраком. Вроде бы из пограничников, но точно ничего не известно. Одно сомнению не подлежит: те, кто видел его в бане, уверяют, что у него шесть ранений, три пулевых, два осколочных и одно явно сабельное (два из них должны были быть тяжелыми).