ЛВ 3 (СИ)

Замерла в растерянности, вздохнула судорожно, да и… Сарафан схватила, бусы, ленты, лапти со скамьи и топнув ногой, открыла тропу заповедную, хоть и тяжело, ой тяжело ее из избы открывать.

— Веся! — окрик, исчезающий вдали.

***

На водяного налетела чуть ли не с разбегу, удачно на руки подхватил, а то свалились бы с ним вместе в Заводь прямо, как есть свалились бы.

— Веся, — к себе прижимая, да в лицо мое вглядываясь, протянул Водя, — ты что, плакала?

— Собиралась. Пусти, переодеться надобно.

Пускать не стал. Оглядел лес мой с подозрением, опосля прямо так в воду и шагнул, водный путь открывая. И я пригрелась на груди у него, глядя как идем мимо рыб, тоннель воздушный оплывающих, на кракенов, что тренировались ныне в рукопашной, да русалов — и у тех тренировка была, сражались саблями серебряными, оттого блики вокруг рассеивались, красиво было.

— Дай угадаю — аспид довел? — спросил Водя, сворачивая по излучине реки к болотам.

Промолчала я.

— Молчи — не молчи, все на лице твоем написано, — водяной шел размеренно, говорил так же. — Об одном тебе напомнить хочу, а ты не отвечай, просто послушай — я всегда рядом буду.

Улыбнулась грустно, спросила с горькой усмешкою:

— Дай-ка угадаю, это от того, что вину свою за чародеев и Гиблый яр чувствуешь?

— Нет, — Водя даже с шагу не сбился, — это от того, что люблю тебя сильнее жизни.

И вот скажи аспид такое промолчала бы, с Водей мне было проще.

— А за что любишь-то? — спросила тихо.

— А кто ж его знает? — водяной плечами могучими пожал. — За все люблю. За глаза твои ясные, за улыбку, от которой на душе становится теплее, за сердце открытое доброе, за нрав неспокойный, за мудрость житейскую… Веся, я ежели перечислять начну, до вечера продолжать придется, а это вот уже плохая идея.

— Почему? — просто так вопрос задала, вообще не о том думала.

— Потому что за вечером следует ночь, — несколько раздраженно сказал Водя, — а ночь и объяснения в любви ведут к доказательству чувств любовных посредством дел, и вовсе не героических, а тех самых, сторонницей которых чаща твоя Заповедная является.

Поняла о чем он, промолчала.

Водя это к сведению принял, да и продолжил об ином:

— Ты же сама любила, Веся. И как, сможешь ответить на вопрос «за что»?

Он сейчас о Тиромире спрашивал, а я в сердце своем вовсе не Тиромира видела — охранябушка там был. Глаза его синие, аки небо летнее перед грозой, руки сильные, движения смелые, уверенные, и душа открытая, мне открытая… Он ведь ее только мне открыл, а я… И больно так стало, больно, что хоть вой. Прижалась сильнее к водяному, лицо у него на груди прикрытой рубахой парня деревенского спрятала, и даже дыхание задержала, пытаясь не сорваться, не дойти до слез.

— Я понял, — тихо Водя произнес, — все понял.