Обрученные луной

Требуя его, призывая всем сердцем, всей волей! И на миг уловил из соседней комнаты не сам аромат, но его тень, призрак…

Бросившись в спальню, Хольм замер посередине, закрыв глаза и упорно представляя Рысь. Вот она мчится, едва приминая траву, прекрасная и хищная… Сережка в его ладони вдруг потеплела и будто вздрогнула. Хольм сделал шаг к окну — ощущение ослабло!

Не переставая думать о Рыси, воскрешая в памяти каждое пятно на ее роскошной шкуре, он пошел по кругу, ступая плавно и осторожно, как в поединке. Возле кровати сережка снова задрожала в его ладони. Хольм вытянул руку и повел ею в воздухе. Сделал еще шаг, второй… Встал на колени у кровати… Сунул руку под низкое, до самого пола покрывало, и едва не заорал от нахлынувшего облегчения. На деревянной основе кровати, под самым изголовьем, он нащупал приклеенную воском коробочку. Открыл — и серебряная кошачья мордочка блеснула ему в глаза, поймав крохотными камушками лунный луч, упавший в окно.

— Благодарю! — выдохнул Хольм, обращаясь ко всем божественным силам, сколько их там ни есть.

Он положил обе сережки на ладонь, и они беззвучно, однако явственно задрожали. Вот теперь пора убираться!

Сунув «ключ» и «замок» поглубже в карман, Хольм вылез в окно, встал на карниз и… Ремень, надежно защелкнутый на ручке окна Мираны, закачался у него над головой. Вот ведь зараза! Как его теперь достать?

Ругаясь про себя, Хольм залез по плитам на третий этаж, присел на подоконник… Повозился с пряжкой, но она никак не хотела расстегиваться, немного погнувшись от его веса, а стоять на подоконнике было неудобно. Обозвав себя болваном, Хольм влез в комнату, дотянулся до ручки… И одновременно услышал три звука: щелканье расстегнувшейся пряжки, отчаянное уханье «совы» и легкие шаги в темной комнате. В тот же миг до его носа донесся аромат притираний, а глаза различили силуэт на пороге спальни.

— Так-так-так… — протянула Мирана совершенно спокойно. — Надо же, у меня незваный гость. Ну что же ты, входи, раз пришел.

Хольм замер, сжимая в руках злополучный ремень. Мысли метались лихорадочно, и ясно было одно: признаваться ни в чем нельзя!

— Прошу прощения, госпожа! — сказал он, прямо-таки чувствуя спиной спасительный проем окна, но понимая, что выпрыгнуть сейчас — это быть обвиненным Луна знает в чем! — Понимаю, что выглядит это нехорошо, но… позвольте объяснить!

— Позволяю, — с усмешкой сказала Мирана, проходя в комнату.

«Сова» за окном ухнула уже совсем безнадежно и смолкла, видимо, увидела два силуэта, обрисованные лунным светом. Жрица стояла в нескольких шагах от Хольма и не торопилась ни звать стражу, ни зажигать свет, ни даже расспрашивать, что это он тут делает. Просто ждала, и от этого спокойного молчаливого ожидания у Хольма опять мороз по коже пробежал.