Лунная дорога в никуда

Странный ребенок явно был болен, но Макарова это не касалось, пусть делает что хочет.

Ольга вышла на сцену, опустилась на колени и начала неспешный рассказ, такой тихий, что, пожалуй, в него нужно было вслушиваться. Она явно не заботилась о том, хорошо ли ее слышно в дальних рядах партера. Казалось, она вообще думала не о зрителях, а только о том человеке, к которому обращалась в своем монологе. Чем дальше Макаров слушал, тем страшнее ему становилось, потому что разговор, которому он был свидетелем, велся словно у разверстой могилы.

– Я виновата перед тобой. Не было ни минуты, чтобы я не помнила о том, как сильно виновата, – с завораживающей монотонностью говорила Ольга. – Когда мы идем на те или иные поступки, мы очень редко думаем о последствиях. По крайней мере, я совсем не думала о том, что, возможно, тебя убью. Я была уверена, что все отлично придумала: я спасу себя, а тебе от этого не будет никакого урона. Больше того, я была уверена, что ты никогда не узнаешь о моем обмане. О, сколько раз впоследствии я проклинала эту свою самоуверенность! Но факт оказался фактом. Я убийца. И от этого мне никуда не уйти. Я могу прожить еще сорок лет или даже пятьдесят. И все равно буду помнить про то, что я тебя убила. И это знание – самое большое наказание, которое только можно придумать. Никто не может наказать меня больше, чем я сама. Иногда мне интересно, простил бы ты меня, если бы не умер? И мне больно от того, что никогда я не получу ответа на этот, казалось бы, простой вопрос. Мне было бы проще жить, зная, что ты меня простил. Или нет. Но все равно проще. Абсолютное знание – это благо, которого я лишена, потому что наказана. А сама я себя не прощу никогда. Mea culpa. Так это называется. Mea culpа.

Макаров чувствовал, как у него волосы встают дыбом, – в прямом смысле, что обычно служило сигналом тревоги. Что это – признание в убийстве Голдберга или мастерски разыгранная импровизация, уходящая корнями в какое-то давнее преступление, не имеющее к происходящему здесь ни малейшего отношения? В том, что преступление было, Макаров даже не сомневался.

Выражение глаз, какое бывает у загнанной лани, плещущаяся в них боль, печать вечного страдания на лице, вся та загадка, которую с самой первой минуты представляла собой Ольга Тихомирова, оказывается, объяснялись тем, что она считала себя убийцей. Была ли она ею на самом деле? Что ж, полицейскому Макарову это еще предстояло выяснить.

Ольга замолчала, опустила голову на сложенные руки и осталась лежать ничком, словно не в силах подняться на ноги.

– Мам, мамочка, – к ней подскочил Илья, поднял, обнял за плечи и помог дойти до стула.