Отец лучшей подруги

На время я получу его себе, разве я могла мечтать о большем?

Платон честен и сейчас может дать мне только свое «пока». Как долго будут длиться эти четыре буквы? Если перевести каждую в единицы времени, то сколько это будет в секундах, минутах, часах или днях?

Он ждет моего ответа, но делает это по-своему.

Наклонившись, обводит языком сосок, не отрывая, впрочем, от меня своего дьявольского взгляда. Дрожь прокатывается по телу, и я выгибаюсь, упираясь затылком в стену.

Нечестная игра, но у меня ведь тоже есть тайны.

Тяжело дыша, Платон продолжает:

— Если ты хочешь что-то сказать мне, то сделай это, пожалуйста, словами. Никаких домыслов, выводов, «это и так понятно», «это же разумеется», «мог бы и догадаться». Я ненавижу такие обороты и не хочу ни о чем догадываться. Если тебя что-то надо, не устраивает, ты приходишь и говоришь об этом, ясно?

Киваю.

Это очень взрослая, правильная позиция. Жаль, что я до нее еще не доросла.

Платону, в отличие от меня, хватает выдержки. Он словно составляет контракт наших отношений. Будущих? Временных? Единоразовых?

Пока не понятно.

Тело сгорает в сильнейшем желании, голая грудь подрагивает от гулких ударов сердца, а пульсация ниже живота сводит с ума.

— Пожалуйста… — выдыхаю. — Пожалуйста…

— Словами, Лея, — с кривой ухмылкой шепчет он, цепляя губами мои губы. — Именно об этом я тебя и прошу.

Дразнится, как будто мало было дразнилок до этого. Тянет мои губы на себя, а я ловлю языком его рот, но не могу дотянуться.

Всхлипываю, когда он пальцами касается груди. Обводит ареолу, щипает сосок, внимательно наблюдая за моей реакцией.

— Я хочу тебя…

— Меня?

— Тебя.

Самодовольный ты козел…

— Только тебя…

Чтоб тебе пусто было.

Он развязывает пояс моего халата, и тот бесшумно оседает на пол. Платон оглядывает меня с лихорадочным блеском и кривой довольной ухмылкой. А потом снова возвращается к поцелуям.

Хватаюсь за его плечи, скребу ногтями ткань. Сама тянусь к его брюкам. Сжимаю пальцами выпирающий бугор, и Платон снова смотрит на меня.

В темных от желания глазах знакомое мне изумление. Как будто я, Лея Розенберг, не должна или не могу вызывать в его теле такое желание, но вызываю, и пусть он сдался этим чувствам, не перестает им удивляться.

А еще в его глазах плещется жажда — когда я очерчиваю пальцами его член, его взгляд фокусируется только на моих губах и то, как я облизываю их.

Платон быстро справляется со своим ремнем и бельем сам. Затем подхватывает меня за бедра и приподнимает. Спиной я упираюсь в стену. На мне все еще трусики, но их он только отводит в сторону и после опускает меня на себя.

Разом.

Насаживая на всю свою длину.

Я ахаю и на миг слепну от остроты ощущений. Инстинктивно хочу сжать бедра, но не выходит.