Всерьез (ЛП)

На Лори нападает приступ кашля.

— Просто нравится, когда звучание тоже составляет немалую часть картинки, понимаешь?

— Понимаю, — серьезно отвечает Джаспер. И, кажется, не шутит.

— Я люблю и Уилфрида Оуэна. И Мину Лой — она единственная из модернистов, кого я переношу. И Бренду Шонесси. И Ли Ян Ли. И Эдуардо К. Коррала. — Мне уже становится неловко, словно части моих внутренностей показались наружу. — А, и Дона Маркиса.

Джаспер смеется, но так по-доброму, что я, можно сказать, в шоке.

— Toujours gai, Арчи, toujours gai[29].

Тут я, кажется, куда-то выпадаю, потому что в следующий момент уже нет ни стихов, ни мягкого ритма голоса Джаспера, а Лори тянет меня за локоть.

Вместе с нами встает и вся комната. И вот вам показатель, как быстро начинаешь принимать странное за само собой разумеющееся, потому что я не удивляюсь ни на секунду. А скоро начну ожидать, что окружающие будут прыгать вверх-вниз, смотря, что именно я делаю.

Чувствую, что Лори весь напрягся, но не могу понять, почему.

— Следующая часть тоже традиционная, — говорит он с резкой ноткой в голосе, подталкивая меня к боковой двери. — Мы сядем в круг, по которому будут пускать напитки. Всегда наливай тому, кто справа, и передавай графин тому, кто слева. Подливать будут, пока не перестанешь осушать свой бокал, поэтому я тебя умоляю, не забывай о том, чтобы остановиться, иначе мы просидим там вечность.

— Хорошо. Передавать налево. Потом перестать пить. Ясно. — Улыбаюсь ему, но он не отвечает мне улыбкой.

— И боюсь, сидеть мы будем по-отдельности.

— Что? Почему?

— Не знаю. Просто так получается.

Надеюсь, он не в духе потому, что не сможет пить бренди, держась со мной за руку, хотя и не уверен. Вроде я его нигде не опозорил.

Мы все набиваемся в другую комнату — для разнообразия не обшитую дубом, но с большой хрустальной люстрой. Все кресла расставлены в форме подковы вокруг камина, и на входе нас так разделяют по разным направлениям, примерно как пассажиров на Титанике.

Я очень хочу вцепиться в Лори, но не могу. Иначе буду смотреться как дятел.

Кажется, это задумано как такая особая социальная алхимия, потому что меня проводят к нужному креслу как на праздник. В следующем уже сидит какой-то мужик, и надо же — кажется, он счастлив видеть, кто ему достался. Пока я сажусь, мы пожимаем руки и представляемся, его зовут Харрисон Уитвелл.

Он тоже американец, о чем я мог догадаться уже из имени и фамилии, которые можно поменять местами, а смысл не изменится. Что у Америки за фишка такая с именами, которые выглядят как фамилии, и наоборот? Нет, ну правда? Харрисон оказывается юристом и почетным иностранным членом. Не уверен, что именно это значит, но он вроде гордится. И мантия на нем не такая, как у остальных — с хардкорно-алыми полосами по краям.