Лозоходец

Рот её кривился от подступающих рыданий, руки нервно теребили ворот короткой кацавейки. Женщина подняла глаза и заметила солдата, что стоял подле вагона, в один момент её лицо исказила гримаса ненависти, такой лютой, что казалось, убить она способна взглядом. Зарычав не хуже матёрого волка, в один прыжок она преодолела расстояние до конвоира, вцепившись руками в его волосы. От неожиданности солдат, молодой мужик с простым, немного придурковатым лицом, выронил ружьё и отчаянно взвыл. Когти женщины оставляли кровавые борозды на его щеках, конвойный крутился на месте, не в силах отцепить от себя ополоумевшую от горя мать. Женщина трепала его, как куклу, откуда только взялись силы в этом исхудавшем теле? Другие военные, точно очнувшись, поспешили к месту драки. Первым успел долговязый чернявый мужик, он подбежал к напавшей, улучшил момент, когда та развернулась к нему спиной, и воткнул штык ей под рёбра. Она не кричала, опустила руки, оставив свою жертву, изо рта потекла струйка крови. С натугой солдат вытащил штык, женщина осела на землю, лицо её стало на диво спокойным, она обвела взглядом сгрудившийся вокруг народ, закрыла глаза и завалилась набок.

Пострадавшего солдата увели в вагон, тот на ходу подвывал, держась за чудом сохранившийся глаз, бровь над ним висела лохмотьями, точно его драли дикие звери.

– Чего встали? – рявкнул конвойный. – Копайте!

Мы принялись за работу, с которой нескоро покончили. Выкопать нормальные могилы нам не дали, едва углубились в землю сантиметров на сорок, как солдаты велели хоронить.

– Как же можно вот так? – возмутился кто-то.

– Пристрелю, – последовал короткий ответ.

К нашим вагонам быстрым шагом подоспел офицер, что ходил со мной к колодцам. Выслушал солдат, нахмурился:

– Больше остановок не будет до самого Таёжного.

Более, не обращая на нас внимания, ушёл обратно.

Не дав толком захоронить умерших, нас разогнали по вагонам, и состав тронулся.

Со мной рядом притулился согбенный старичок, непонятно как державшийся все эти дни. Он и по вагону передвигался, еле волоча ноги.

– Таёжный, это где? – спросил я у него.

– Посёлок это, – ответил мужик, сидевший с другого бока от меня, – был он высок и кряжист, хоть и не стар, а волосы паутинкой покрыла седина, – дальше пёхом пойдём до самой Оби. До Томска только один путь железной дороги идёт, не про нашу честь.

Поезд громыхал колёсами по рельсам, дышать в вагоне было нечем. Кто-то падал в обморок, на него не обращали внимания, не пытались привести в чувство. Люди одурели от голода и духоты. Младенцы, те, кому повезло остаться в живых, сорвали горло от крика и теперь едва слышно сипели. Дети постарше лежали на узлах или коленях взрослых, уставившись пустыми глазами в потолок. Время утратило всякий смысл.