Люфтваффельники

Я остался сидеть на подоконнике, но разговор услышал в полном объеме.

— Ну, как? Что спросили?

— Зверье! Почти час пытали. Спрашивали, на каком съезде партии был развенчан культ личности Сталина?!

— На двадцатом, конечно! А еще что?

— Про перестройку, про пленум 1985 года, про борьбу с пьянством и алкоголизмом. Много еще чего. Уф, отстрелялся! Приняли в кандидаты.

— Счастливчик! А нам еще все впереди. Кто следующий? Иди, я за тобой!

Вот так в течение многих часов медленно продвигалась эта очередь. За окном стемнело, я видел, как наша 4-я рота прошла мимо штаба в сторону столовой, на ужин. В животе предательски заурчало, я безнадежно пролетал с ужином как фанера над Парижем. Одна надежда, что ребята догадаются прихватить для меня порцию хлеба, сахара и масла, тем и перекушу.

Время в штабе училища ползло очень медленно, оно фактически остановилось, а я все сидел на подоконнике. Курсанты периодически по одному исчезали за тяжеленными монументальными дверями, облицованными блестящими латунными пластинами и появлялись оттуда измочаленными и изможденными. Всех пытали не по-детски. У кого-то скрупулезно смотрели конспекты и досконально проверяли объемы и качество законспектированных материалов, задавали вопросы об основах какого-то демократического централизма и единой партийной дисциплине.

Сидя в холле, перед дверью, я услышал много новых и незнакомых ранее слов мне из бюрократического лексикона. Запоминать их я не старался, ибо участь моя была предрешена. Любой вопрос и в ответ — тишина. Далее, еще прозаичней — меня с позором изгоняют с заседания политсовета. Затем, вызывают на него всех несчастных, кто выдал мне рекомендации и начинается кровавая экзекуция."

"Затем, по ее окончании, меня вызывает к себе Пиночет и образцово показательно порет. А потом, что останется от курсанта Симонова, зверски и с особым цинизмом изнасилует Нахрен. Конфоркин не в счет, я сам его знатно вздрючу, за такую жестокую подставу. А, ну еще в активе будет стандартный строгий выговор по комсомольской линии и очень увлекательное и беспросветное времяпровождение на тумбочке дневального, и естественно — распределение на дальнейшую службу в остродефицитное место, которое на карте страны просто не значится, в виду его микроскопического размера и фантастической удаленности от любого очага цивилизации. Вот, в принципе, и все. Такова неказистая курсантская се ля ва!

Мои тоскливо-пессимистические размышления прервал стук открывающейся двери, из кабинета выполз последний курсант и, зажимая разодранную в клочья задницу, он быстро удалился из штаба. На его безумном лице, блуждала глупая счастливая улыбка.