Люфтваффельники

Мы удивленно переглянулись, недоуменно пожали плечами и продолжили свой обреченно неторопливый путь к воротам училища, рядом с которыми гордо вздымался в небо памятник замечательному и легендарному самолету МИГ-21.

Вечером в казарме после ужина, прямо перед вечерней поверкой появился расстроенный «в розовые сопли» Витя. Весь его внешний вид говорил о том, что он находится в крайней степени отчаяния и сама жизнь со всеми ее многочисленными позитивными проявлениями ему уже не в радость. Безнадега!

Курсант Копыто устало рухнул на табуретку, и устало склонил голову. На его щеках явно просматривались многочисленные следы, и дорожки недавно высохших слез.

Ребята моментально и плотно обступили нашего бедолагу, и молча стали ждать. Зная темперамент Виктора, ждать нам нужно было не очень долго — совсем недолго, всего ничего. И оправдывая наши надежды, он вскоре заговорил.

— Меня дома не приняли. Говорят, что я — не я! Говорят, что меня в армии подменили, что настоящий Витька погиб или в Афганистан отправили, а меня в подмену прислали. Меня мама не узнала, отец чуть по морде не набил и с крыльца не выбросил. Такие дела. Я ведь когда приехал, то дверь тихонько своим ключом открыл и вошел, все как раз дома были, я не раздеваясь, и завалил на кухню. Как я шапку снял, мама сковородку с котлетами на пол уронила, а батя за топор схватился, только собака признала, ластиться стала. Когда я им про операцию рассказал, еще хуже стало. Батя кричит: «Ты — не Копыто! Отступник, предатель!» И в рыло все норовит мне кулаком заехать. Маманя его еле оттащила, а сама все две недели моего отпуска проплакала. Как на меня посмотрит, так сразу и плакать. Родичи пришли проведать, посмотрели на меня, даже за стол не сели. По городу слух прошел, что я — не я! Из дома весь отпуск почти не выходил, хреново дело. А куда пойдешь, когда все окна закрывают, когда я здороваться пытался. Пошел вечером на танцы, все от меня шарахаются как от прокаженного. Девчонки носы воротят, даже самые отвратные кобылы. Парни чуть в челюсть не заехали и в бубен не настучали. Совсем не уважают. Беда! Из дома уезжал, батя в мою сторону даже не посмотрел, только сплюнул с досады, а мама 200 рублей тайком сунула и шепнула, мол, взад вертай ухи свои, тогда отец отойдет — простит, значит. Вот так две недели только с собачкой и разговаривал, лишь она родимая меня и признала.

Витя сделал небольшую паузу, тяжело вздохнул и, пустив скупую мужскую слезу (очевидно, к этому времени, все уже закончились), и горестно продолжил.

— Приехал в город, бросил в казарме вещи и бегом в клинику, а этот козлина пластический и говорит: «мол, сделать ничего нельзя, хрящи мои лишние, что с ушей срезали, давно выкинули. Нарастить невозможно.