Близкие люди

 — А бумажки ты где разбирал? Тут или в переговорной?

Иногда, чтобы не видеть физиономий друг друга, они усаживались с «текучкой» в переговорной.

— Тут, конечно. Вас не было никого, все тихо было, спокойно…

— Дверь, когда уезжал, за собой запер?

— Я ее всегда за собой запираю. Тем более я знал, что никто из вас уже не вернется.

— Сашка?

Она встрепенулась и посмотрела на Степана несчастными и отчаянными глазами. Платиновые волосы были заправлены за уши. Уши горели малиновым огнем и казались до того раскаленными, что Степану захотелось убрать от них волосы подальше — как бы не вспыхнули.

Черт побери все на свете!..

— Я была здесь, — сказала она и зачем-то взглянула на Чернова, — я была здесь целый день. Из своего кабинета почти не выходила. Когда пришли уборщицы, полчаса с ними проговорила. На них программисты жалуются, что они от усердия все время шнуры из гнезд выдирают, и компьютеры «виснут». Ну вот… Потом представительские расходы считала, что-то мне показалось, что мы очень много за март истратили, запуталась совсем, снова начала… А потом откуда-то дым повалил, и Миша прибежал Калинин, программист, сказал: «Сашка, кажется, мы горим!» Я выскочила в коридор, ну а дальше все известно…

— Петрович, — попросил Степан, — возьми ты, Христа ради, пепельницу! Ты бы еще в карман стряхивал, честное слово!

Саша встрепенулась, чтобы ринуться за пепельницей, но Чернов ее опередил. Он взял со своего стола тяжелую малахитовую пепельницу и сунул ее прорабу. Виновато улыбаясь, прораб неловко затушил в ней сигарету.

— Такой красоты вещь, — посетовал он в пространство, — ее в руки-то взять боязно…

— А чего ее брать? — весело сказал Чернов. — В нее курить нужно, а не в руках носить!

Что-то не то было с этой пепельницей.

Что-то с ней явно было не то, и Степан взялся рукой за лоб, торопясь сообразить, что именно. Саша ему мешала — смотрела в пол, теребила в пальцах какую-то бумажку, сворачивала, разворачивала. Пальцы были длинные и розовые, с ногтями, похожими по форме на миндальные орешки. Кольца посверкивали благородно и неярко. Чернов тоже смотрел на ее пальцы, и на лбу у него собрались морщины.

— Мне тоже рассказывать, Павел Андреич? — спросил прораб, откашлявшись. — Или не надо?

— Ты, Петрович, можешь ничего не рассказывать. — Сделав усилие, Степан отвел глаза от Сашиных пальцев и снова посмотрел на пепельницу. Ну что, что с ней могло быть не то?! — Про тебя мне все ясно. Ты среди ночи вздумал роман писать, а тебе бумаги не хватило. Правильно говорю?

— Ты всегда правильно говоришь, Андреич, — пробормотал прораб смущенно, — в самый корень смотришь.

И все замолчали. Только Чернов, шумно фыркая, тянул из кружки кофе.

— Тебе в твоей армии не объяснили, что так фыркать неприлично? — не выдержал наконец Белов.