Это не любовь

И вопреки всем доводам рассудка и угрызениям совести думалось: вот бы сейчас снова… Притом он понимал, что это нехорошо, неправильно, но ничего поделать не мог.

Вспомнился внезапно и другой момент – когда Аксёнова сидела на бортике ванны, закрыв лицо руками, и шептала, как ей стыдно. Что он тогда подумал? Что сам никогда бы не попал в такую ситуацию. Ну, в такую, может, и не попал бы, но зато угодил в другую, не лучше, и тоже сейчас умирает от стыда.

Больше всего убивало то, что Лариса его считала порядочным человеком, не способным на интрижки и враньё.

Правда, при этом всё его существо противилось называть то, что вчера, точнее, сегодня утром, произошло, банальным словом «интрижка». И тут же сам с собой спорил: ну а что же это? Возвышенная и чистая любовь? Нет, конечно. Это не любовь, никак не любовь. Это помешательство, одержимость, амок.

В любом случае, Лариса не заслуживает того, чтобы он унижал её своей ложью. Он расскажет ей всю правду, даже если с Аксёновой никогда и ничего больше не повторится, сказал себе мысленно и осёкся. Даже если не повторится? Он совсем с ума сошёл! Конечно же, не повторится! Без всяких «даже если».

На привокзальной площади царило оживление, даже в выходной. Припарковавшись, Анварес скосил глаза на подругу. Лариса смотрела выжидающе. Сейчас рассказать или подождать, когда приедет? Если признается сейчас – ему-то станет легче. А вот каково будет ей – уезжать с такой ношей? Да и не получится сказать нормально впопыхах. Лучше уж дождаться, когда она вернётся, а там уж поговорить по душам."

"Анварес проводил Ларису до вагона, коротко попрощался и ушёл, не дожидаясь отправления.

Домой ехал с тяжёлым сердцем – предстоял ещё один тяжёлый разговор. Объясниться с Аксёновой будет во сто крат сложнее. Лариса – взрослая, разумная, состоявшаяся женщина. Она бы, конечно, оскорбилась и расстроилась, но пережила бы их разрыв спокойно, с достоинством. А вот как сказать Юле, что это была ошибка? Что они переступили границу дозволенного? Точнее, он.

Вот за неё он очень боялся. Она такая непредсказуемая и глупая. И рассуждает совсем как избалованный ребёнок: «Сделаю себе плохо всем назло». Ему назло.

Даже представить страшно, что она может ещё выкинуть.

Анварес пытался придумать мягкие слова и вообразить её реакцию. Но ничего не выходило – совсем другая она теперь лезла на ум. С длинной, тонкой шеей и чуть запрокинутой головой, с приоткрытыми губами, такими чувственными и влекущими, с затуманенным взором и срывающимся горячим дыханием. От этих картин у него и самого взор затуманивался.

Интересно, она уже проснулась? А что подумала, не обнаружив его? Чем сейчас занимается? Представил, как она расхаживает по квартире, касается его вещей – и сердце трепыхнулось, заныло.