Любимчик Эпохи

Потом, зимой, в морозы, Златка водила ладонью по уже побеленной стене и чувствовала тепло травы и глины, будто в эту кашу, разляпанную под матерок на стенах, было замешено и августовское солнце. Иногда она прикладывала к мазанке ухо и слышала звуки лета — топот ног по горячей земле, колыхание легкого платья, плеск мелкой вонючей речки, куда прыгала с разбегу в одних трусах, и квохтанье абсолютно целомудренных соседских кур, к которым незаслуженно Анна Степанна обращалась «бледи мои»."

"А уж как пылала потом эта солома… В раскаленном аду глиняная обмазка осела черным пузырчатым порошком, а сухая, вкрапленная в нее трава полыхала, разрывая легкие Нюры и Зинки едким смертельным дымом. Это пламя, этот крик горящих заживо бабки и матери врывались в сон полоумной Эпохи каждую ночь. Ее сознание уже дало сбой, внешний мир не обременял старуху своими законами, причинно-следственные связи были разрушены, но огонь, чудовищный огонь мытарил ее бесконечно. Часто сквозь алое марево проявлялось лицо грустного младенца, который смотрел на нее с упреком серыми, скорбными глазами. Смысл ночных видений был непонятен Эпохе, но сердце ее рвалось от вины и боли. Лишь когда она сама сбросила с себя земную оболочку, сгорев дотла, до нежнейшего пепла, события ее жизни выстроились в ясную, логичную цепочку. Одно отшлифованное колечко цеплялось за другое и представляло собой длинную удавку, которую Всевышний вручил ей с самого момента нежеланного рождения. Без тела было свободно, не больно. Душа отдыхала, словно вернулась домой с корпоратива, сбросила с кровавых мозолей туфли и надела рваненький домашний халат. Но кромешная тоска не давала покоя. Эпоха пыталась сама двигать фишки на путаном рельефе оставшегося под ногами мира. Оберегала Софью Михайловну, мудрую, красивую женщину, так искренне, без остатка любившую ее дитя. Кружила над Жгутиком, несчастным, неспособным искупить свой проступок, прибитым к земле женой, которой он стыдился, и неизлечимо больным сыном. Соединила их с Илюшей на несколько коротких встреч. Металась над умирающим Родионом, пытаясь его спасти. Старшуля нравился ей: наглый, талантливый, искрометный, вечно бросающий Илюше вызов… Но что-то главное ускользало от ее понимания, чего-то не хватало ей в этом хаосе действий, какой-то идеи, какой-то глиняно-травяной замазки, которая связала бы все воедино и привела происходящее на земле к осмысленному, катарсическому финалу.

* * *Ослепительный свет резал глаза. Он лился сверху, соединив широкой взлетной полосой наш бестелесный хаос со следующим, разреженным и более упорядоченным миром. Мы притихли в ожидании дива. На глиссаду нелепой своей походкой, одергивая лохмотья, страшно стесняясь, вышла Эпоха. Я никогда не видел ее стыдливой.