Любимая учительница

И я только за. Мне не требовалось двигаться, проявлять инициативу, все делали за меня. Но когда я все же попыталась шевельнуться, чтоб посмотреть на Глеба, и, возможно, уделить ему внимание, тяжелая лапа на моей спине стала просто каменной, не позволяя двигаться, взгляд, черный, разбойный, впился в меня, а сзади я почувствовала Глеба. Он скользнул пальцами по промежности, раздвинул ягодицы, ловкие пальцы прогулялись по сжавшемуся кольцу мышц. Я поняла, чего он хочет, и замотала головой:

— Нет…

— Не бойся, не бойся, Татьян Викторовна, я осторожненько… — тут же зашептал Глеб, чуть наваливаясь на меня сверху и проходясь поцелуями по спине, вдоль позвоночника. Я хотела повернуть голову, чтоб посмотреть на негодяя, отказать ему, глядя в лицо, Но Давид не пустил. Зафиксировал жестко другой рукой, поцеловал, заглушая протест. Сквозь поцелуй я опять почувствовала пальцы Глеба там, где не хотела, где боялась, но Давид, одновременно с поцелуем, двинулся опять внутри меня, снова загоняя тело в сладкую истому, дурманя, сводя с ума. И я, в этом дурмане, хоть и ощущала, как в меня проникает палец, потом сразу два, потом три, но не могла ничего сказать, никак воспротивиться. Глеб все шептал мне в ухо что-то настолько порочное, пошлое, что я заводилась от этого бешено, Давид держал, не давая никакой инициативы и вколачивался в мягкое покорное тело мерно и мощно, поддерживая градус безумия и повышая его. Поэтому, когда я почувствовала, как пальцы в попе сменил член, толкнувшись по моей собственной смазке, смешанной со слюной Глеба, практически полностью внутрь и не причиняя особой боли, только дискомфорт, то лишь выдохнула обреченно.

— Вот так, так, так, правильно делаешь, выдыхай, выдыхай, Танюш, давай, моя хорошая, расслабься, впусти меня еще чуть-чуть, еще, еще, еще… — Хрипел над ухом Глеб, уже не осторожно, а все более размашисто двигаясь во мне, поймав один ритм с Давидом, и принося вместе с непривычным дикомфортом еще какое-то странное чувство, совершенно не похожее на то, что я обычно испытывала. Я не отрывала взгляда от глаз Давида, падая в его бездну, в его адский пламень, сгорая в нем до угольков, сопровождаемая в своем огне уже практически бессвязным хрипом Глеба:

— Вот так, так, так, так, хорошая, моя хорошая, наша, наша, девочка наша, потерпи, потерпи…

И я сходила с ума, уже и не двигаясь, только ощущая напряжение, жжение, боль, удовольствие и еще миллион всего иного, как привычного, таки незнакомого, пугающе-приятного, теряя себя окончательно в этом безумии. А потом Глеб сунул мне пальцы в рот, и я кончила. Сильно, с диким содроганием и криком сквозь закрывающие мне рот пальцы.