Люби сильнее

Кутая сына в полотенце, прижимаю его к груди и смотрю на ее полуобнаженное мокрое тело.

К счастью, Макс все же отвлекает. Трогает крохотными пальчиками мое лицо и восторженно хохочет, а я, поймав в фокус его личико, за ним смеюсь. Это безусловная реакция.

Не думал, что способен кого-то, кроме Маруси, настолько сильно любить. Сын же эту безумную любовь располовинил и обе части преумножил. Мою и Машкину. Теперь при соединении создаем энергию, которая способна сорвать планету с орбиты.

– Что будем делать, когда ты прекратишь кормить? – спрашиваю жену в шутку.

Она заворачивается в полотенце и с дерзкой улыбкой отбивает мой юмор:

– В смысле? Ты не проживешь без грудного молока?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тут уже смеюсь во всю силу легких. Когда счастлив, все, что происходит, имеет повышенный градус и отзывается сильнее, чем это казалось прежде возможным.

– Это тоже, – киваю ей. – Но главное, я привык к твоему бунтующему либидо.

– Что? – охает Маруся в притворном оскорблении. – Ах ты… – слов все же не находит. – Слушай, Ярик, не говори подобного при сыне.

– Он узнает, что такое либидо, не раньше чем через двенадцать лет.

– Все равно. Яр-р-р…

Прихватывая свободной рукой за талию, подтягиваю жену к себе.

– Вот не рычи ты, святоша, – сам же в ухо ей хрипом выдаю. – Знаешь ведь, как действует.

– Ой-ой… Оставлю тебя сегодня голодным.

– Что это значит? Без ужина или без грудного молока?

Машка сжимает губы, борется сама с собой, но, в конце концов, начинает хохотать.

– Ты неисправим!

Ночью срывается дождь. Льет часов пять кряду, летом на Филиппинах – обычное дело. Марусе это очень нравится, она утверждает, что дождь, и гроза в особенности, ее успокаивают. Макса, похоже, тоже. Третий час сладко сопит в своей кроватке.

– Помнишь, ты вернулся с грозой? – спрашивает Маша, поворачиваясь и утыкаясь подбородком в мою грудь.

Поддевая мелкие волоски, невесомо скользит пальцами по разгоряченной коже. Это щекотно и чаще всего раздражающе, но я терплю. Бесполезно ей говорить, чтобы прекратила, маньячка.

– Это как? – не понимаю, к чему ведет.

– В ночь, когда ты вернулся домой, была гроза. Не помнишь?

– Честно говоря, не особо.

– А я помню.

– Наверное, я тогда был зациклен на чем-то более осязаемом, – проговариваю и ухмыляюсь. – Если бы не папа Тит, уволок бы тебя в дом.

– Да-да-да… Ты тогда даже заговорить со мной не пожелал!

– Будем сейчас вспоминать и спорить? Серьезно? – разомлевший после плотской любви, никак на подобное не настроен. – Я желал... Только не говорить. Что непонятного?

– Ш-ш-ш, – прижимает палец к моим губам и улыбается. Глазами сверкает. – Ты сейчас громче, чем гроза.