Любовница. По осколкам чувств (СИ)

— Мяуса завтра заберу, — пробормотала я, не в силах больше и секунды вытерпеть в этих стенах.

— Постой! — неожиданно громко тормознула меня Мария Марковна, затем метнулась в кухню, но вскоре появилась вновь, вручая мне связку ключей и сложенные листы.

— Мне это не надо! — сипло выдавила я.

— Выбросить? — прищурилась Ангелина Марковна.

— Я сама, — сдалась я, дёрнула на себя ключи и бумаги, сунула в карман и помчалась вниз.

И дальше. К метро, где забилась в самый угол вагона и там, натянув максимально низко капюшон, тихонько скулила, оплакивая свои рухнувшие мечты. Снова и снова поджаривая себя на этой чёртовой сковороде сомнений.

Домой бежала так, будто бы за мной гналась стая голодных, адских гончих. А перешагнув через порог, закрывшись на все замки, я рухнула на пол и наконец-то отпустила себя, позволяя боли и страху вырваться наружу глухими рыданиями.

А спустя вечность начала сходить с ума.

Презирала себя за это, но через несколько часов мучительной душевной агонии, всё-таки вытащила из кармана те самые бумаги, оставленные Шаховым, и принялась изучать их, захлёбываясь сомнениями и слезами. И тут же медицинские термины посыпались на мои воспалённые мозги, словно отравленные дротики:

Ребёнок… Предполагаемый отец…

Комбинированный индекс отцовства… ноль процентов.

Вероятность отцовства… ноль процентов.

Анализ был выполнен с использованием внеклеточной ДНК, изолированной из пробы плазмы крови матери.

Шумно дышу носом. Не помогает. Через рот накачиваю лёгкие живительным кислородом и снова задыхаюсь. Теряю связь с реальностью. В панике наблюдаю, как все мои установки и все отстроенные с нуля заграждения от сурового внешнего мира медленно, но верно разрушаются. Опадают мелкой крошкой, а затем и вовсе развеваются на ветру пеплом.

И лишь одна мысль бьётся в моей голове израненной, но бессмертной птицей:

И на этом свете существует только один-единственный человек, который может сказать мне правду. Или то, что я, упёршись рогом, хочу услышать на самом деле.

Хватаюсь за телефон, боясь, что решимость оставит меня, а затем снова рыскаю по карманам в поисках ещё одного листка бумаги, на котором Шахов своим размашистым, убористым почерком написал номер своей бывшей жены.

Дрожащими пальцами жму на нужные кнопки, а затем тут же их стираю, ужаснувшись оттого, что на часах уже была почти полночь. Кто же звонит в такое время в поисках сомнительной правды?

А иначе до утра я просто окончательно рехнусь, растеряв последние, ещё не отравленные ядом любви, мозги.

— Восемь, — бормочу я себе под нос, — девять, шесть, шесть… три, три, шесть… три, три… боже, запутаться можно, - стираю и жму по новой.

Ещё один. И мне наконец-то отвечают немного сонно и хрипло.