Любовь и риск

Есть, наверно, что-то целебное в стенах родного дома. Любая хворь отступает, и незаметно все становится о'кей.

— Ты всегда можешь остаться здесь, с нами, — напомнил отец. До сих пор он не мог смириться с тем, что она решила жить отдельно. И не только потому, что Эбби была его единственной дочерью, но и потому, что оставила старый провинциальный дом ради залитых огнями и блеском роскошных витрин улиц Чикаго.

Город и его окрестности разделяли не просто мили — это были разные духовные миры, противостоящие друг другу. Городские друзья Эбби называли патриархальные окрестности ее детства «Страной за тридевять земель». И Эбби знала, что, если бы ее родители понимали, какая пропасть разделяет огромный город и их тихую заводь, непременно стали бы уверять ее: то страшное, что произошло сегодня с ней, никогда бы не случилось в «Стране за тридевять земель»…

«Далее в наших новостях: драматический захват заложника сегодня в городской больнице…»

Эбби потребовалось время, чтобы осознать, что ведущий на телеэкране описывает историю о ее захвате в качестве заложницы. Она повернулась к телевизору со смешанным выражением отвращения и страдания.

— Вы для этого подняли меня? Спасибо, я могла бы дождаться, пока начнется кино…

— Я так не думаю, — просто сказал Джек. — Ты должна быть готовой к любым неожиданностям.

— Еще помадки, дорогая?

— Нет, мама, спасибо. Джек, говори яснее — к чему все-таки подготовиться?

После небольшой заминки Джек ответил:

— С этого момента ты становишься таинственной женщиной… не досягаемой для ушей и глаз прессы.

— Мы решили разбудить тебя, когда в самом начале новостей услышали, что будет передано об этой истории. Похоже, они решили сделать тебя знаменитой и прославиться сами.

Телетрансляция началась в холле у стола регистрации поступающих. Бригада теленовостей прибыла сюда раньше, чем кто-нибудь из обслуживающего персонала успел вытереть кровь; это-то и позволило запечатлеть весьма драматическую картину. Хорошо поставленным голосом диктор читал сводку происшествий. Репортаж получился нарочито мрачным, нагнетающим страх. Телерепортеры пытались скрупулезно восстановить события, которые произошли здесь после полудня. На заднем плане были видны сосредоточенные лица полисменов. Глядя на экран, Эбби почувствовала, что в груди у нее все затрепетало: второй раз пережить весь этот ужас она была не в состоянии.

— Можно мне еще помадки?

Эбби не очень-то смущало, что телерепортеры хладнокровно воспользовались этой историей, чтобы создать выигрышный сюжет для сводки новостей. Она осталась почти равнодушной к тому, что из нее пытались сделать бесстрашную героиню, не испугавшуюся бандита, да еще наркомана.