Любовь гика

Помятая урна с прахом твоего деда валялась на гравии неподалеку. На ней была кровь. Думаю, кровь Ала.

Хорст не смотрел на меня. Он нервно теребил седые усы и смотрел в свой стакан.

– Я сразу понял, что он мертв, и не стал подходить. Не мог заставить себя подойти. Я сел на землю рядом с урной, но не смог заставить себя прикоснуться и к ней. А потом пришла твоя мама. Она громко кричала: «Ал!» Как будто звала его ужинать. Она была не в себе. Совсем помешалась, ну, ты понимаешь. Она подбежала к нему, сорвала с себя блузку – задрала юбку – стала стягивать с себя исподнее. Она повторяла, как заведенная: «Ал… все пропало… пропало… нужно начать все сначала». Лил опустилась на корточки над телом Ала, оседлав его бедра, расстегнула ремень у него на брюках, открыла «молнию» на ширинке, резко дернула брюки вниз, его белые галифе… спустила их до середины бедер. Пристроилась на его вялом пенисе, стала раскачиваться взад-вперед, терлась пахом о его пах, гладила его по груди, не замечая, что у него нет половины лица – не замечая, что на его обгоревших руках больше нет пальцев, – она медленно терлась об него, ласкалась, как кошка, запускала руки ему под рубашку, гладила волосы у него на груди и говорила, захлебываясь словами: «Ал… все пропало… столько работы, и все пропало… но мы начнем все сначала… Ал… мы с тобой… Ал».

Мампо умер, чуть-чуть не дожив до трех лет. Тебе, Миранда, тогда было два. Ты нанизывала бусы-четки и ела ванильные вафли в монастыре под присмотром сестры Люси. Но в тот год, когда врачи разрешили мне забрать Хрустальную Лил в дом на Карни-стрит, тебе исполнилось девять.

Я была уже взрослой, когда впервые оказалась в доме не на колесах. Конечно, мне доводилось бывать в магазинах, конторах, амбарах, на складах и автозаправках. Но я никогда не заходила в дома, где люди спят, едят, моются, ковыряют в носу и, как говорится, «живут», если только эти дома не были в три раза длиннее своей ширины и не опирались на рессоры и колеса.

Когда я впервые вошла в такой дом, меня поразила его пугающая прочность. Мне было страшно представить его бетонные щупальца, вбитые в землю, страшно подумать о необъятной чрезмерности. Все было больше, чем необходимо: столько сумрачных, запыленных углов, столько пустого, напрасно растраченного пространства, что я боялась там потеряться. Это здание прочно стояло на месте и никуда не стремилось, хотя в его атмосфере ощущалось смутное свербящее недовольство, словно ему было не очень уютно там, где оно находится.

Вот тогда-то я и поняла, что должна объясниться. Осознала, что, когда люди видят меня, в их глазах нет зависти или ненависти, а есть один очень простой вопрос: «Что с тобой приключилось?» Им надо знать, чтобы избежать подобной судьбы для себя.