Вот и я, Люба!

Шалавой — ты, Любка, была, шалавой и помрешь! Вот говорила же я Толечке, чтобы осмотрительнее был с тобой — шалавой. Ты специально под сына моего легла, залетела и женила его на себе. И, вообще, неизвестно его ли это дети, которых ты нарожала.

— Побойтесь Бога, Анна Васильевна! Наша Катюша — ваша копия! — спорить с Толькиной матерью у меня нет желания.

— Ну, может, только Катька и есть дочь Толички, такая же отзывчивая и талантливая, как папа её. Она единственная с отцом то и общается, а остальные как дать байстрюки. Вечно с отцом через губу разговаривают. Анька твоя тоже шалавой выросла. Девятнадцать лет, а уже под мужика легла. Замуж засобиралась она, тоже видно уже забрюхатилась, — без стыда и совести продолжает нести околесицу мать мужа моего.

— Как не стыдно Вам на внучку свою наговаривать. Аня с Женей только заявление подали в ЗАГС. Она ещё чиста и невинна, — стараюсь образумить родственницу.

— От меня у дочери твоей только имя. И то, отлично знаю, что только благодаря Толичкиной настойчивости ты согласилась дочь Анной назвать. Сыночек рассказал мне, какой ты скандал и истерику учинила ему, — выливает на меня очередной ушат Толькиной лжи его мамаша.

— Вы же забываете, что наш старший сын назван в честь вашего мужа, — напоминаю я.

— Ой, вот только не надо мне врать, Любка! Ты сына так назвала, потому что он родился в день святого Дмитрия. И вообще, все твои беременности у меня всегда вызывали сомнения. Да, и у Толички моего тоже. Сын, вообще, удивлялся откуда у тебя дети берутся, если он с тобой фактически не спит.

Да, уж точно, яблоко от яблоньки далеко не падает. Муж мой всю жизнь со мной словами своей матери разговаривает.

-Любка, ты меня совсем не слушаешь что-ли, — выдергивает меня голос свекрови. — Ты давай мне морды не корчи. Толичке помощь нужна. Собственно говоря мне плевать, где ты была и с кем терлась своим причинным местом. Как говорится, лоханка не лужа…Толяше твоё это место, не медом мазанное, даром не нужно. Ты давай думай, как мужу помочь. Мы же тебе когда-то давно помогли, грех твой прикрыли, в семью свою тебя приняли.

Ой, лучше бы Анна Васильевна не произносила эти слова, потому как, вспоминая её радушный приём в их семью, в молодости я слезами умывалась, а сейчас просто вздрагиваю.

На фоне радушия моей свекрови "не так смотришь, не то говоришь, не так ешь, не то готовишь, руки твои дырявые, башка тупая, сама — корова, ребятишки — бараны", приём оказанный мне и моим детям семьей Степана Григорьевича — это настоящее счастье.

— Любка, ты что оглохла что-ли? — зло цедит мать Анатолия, выдергивая меня из приятных воспоминаний. — Чего сидишь, как ни рыба, ни мясо? Слышишь меня или нет? Еще раз повторяю, давай думай, как мужу помочь.