Лисы (ЛП)

В утреннем свете глаза Мики кажутся бирюзовыми, точно море, они ясные и открытые, и, когда зрачки у него расширяются, я вижу в них отражение своего ошарашенного лица.

Замечает ли он мое состояние? Может, он поэтому так пристально глядит на меня?

Странно, но в его глазах мои шрамы выглядят по-другому. Менее заметными, сглаженными. Больше всего выделяются мой рот и глаза.

Каждый раз, когда он моргает, его взгляд падает на мои губы, и у меня возникает ощущение, будто он чего-то ждет от меня, но я не знаю, чего.

Спустя вечность – хотя на самом деле прошло, наверное, минуты две – Мики начинает все дольше не открывать глаза, и в конце концов они совсем закрываются. Его голова падает на подушку, а пряди золотистых волос рассыпаются в беспорядке.

Через несколько минут дыхание Мики становится глубоким, он весь обмякает, и я понимаю, что он заснул.

Я ухожу не сразу. Напротив, я разрешаю себе провести в этом месте, самом близком подобии рая, куда я когда-либо попаду, еще полчаса. Я прижимаюсь лицом к Микиным волосам и дышу им, пытаясь накрепко впечатать в сознание его запах, запомнить его навсегда. Я расправляю ладонь поверх его сердца и чувствую под пальцами его размеренный ритм.

Когда я встал, Мики заворочался, но не проснулся. Я положил рядом свой свитер на случай, если ему станет холодно, и быстро выскользнул из квартиры.

Я стою на улице около его дома и морщусь, подняв лицо к морозному небу. Снег уже не идет, но стоит мне сделать глубокий вдох, и воздух обжигает легкие холодом.

Потирая, чтобы согреться, свою голую обездвиженную руку, я пускаюсь в долгий путь до больницы.

В позавчерашней палате Дитера нет. Хочется верить, что это хороший знак, но моя грудь все равно тревожно сжимается. Деми сказала, он очень слаб. Она не говорила, что он умирает. Он не выглядел так, словно скоро умрет.

Я напоминаю себе, что Дашиэль тоже не выглядел, словно скоро умрет, когда я в последний раз его видел. Смерть бывает внезапной.

Я брожу туда-сюда по стерильно пахнущим коридорам, и с каждым шагом мои блуждания становятся все бесцельней. В конце концов я признаю: если я хочу найти Дитера, мне придется к кому-нибудь обратиться.

В итоге я оказываюсь в гинекологии. Медсестра за стойкой спрашивает, пришел ли я на прием – кажется, совершенно серьезно. У нее строгое лицо, губы поджаты. Взгляд – как непроницаемая стена.

Когда я сообщаю, что ищу одного человека, но не знаю его фамилии, она отрицательно качает головой и говорит, что ничем не может помочь.

Я не знаю, что делать. Какое-то время сижу на гладком пластиковом стуле в приемной и гадаю, что же нужно сказать, чтобы у кого-нибудь возникло желание хотя бы попытаться помочь.

Наконец у меня возникает идея.

Я нахожу другое отделение – рентгенологии.