Нежные листья, ядовитые корни

А что этой возможности пришлось дожидаться три месяца, так Светка, вынашивая месть, была очень терпелива».

– Когда началась вся эта жуть с Гудасовым… Нет, уже после того, как его избили… В общем, через некоторое время все решили, что это я виновата.

Бабкин присвистнул.

– Она что, сказала, что это ты автор письма?!

– Ты недооцениваешь ее, Сережа. Она не сказала прямо! Она пустила слух. Через Кувалду, Сову, Лося… Через Шверник, которая трепала языком на каждом перекрестке. Якобы в администрации у ее отца стоит секретный аппарат, на котором можно стопроцентно установить совпадение почерков. И анонимку сверили с сочинениями старшеклассниц. Говорили даже, что это сочинение задали им специально, чтобы выяснить, кто подставил Гудасова, даже дату называли! И почерк анонимки стопроцентно совпал с моим.

– Это ж ахинея, – растерялся Бабкин.

– Именно в такую ахинею охотнее всего и верят, – подал голос Макар. – Особенно в школе.

– Свою роль сыграло то, что меня никто не обвинял прямо. – Маша раскрошила сахар на стол, не замечая, что делает. – Никто не тыкал пальцем, не обзывался. Только шепотки за спиной: смотрите, смотрите, это все она! Это из-за нее! Все знали, что мы занимались несколько месяцев. Я вообще была единственной, кого Гудасов так упорно и долго тренировал. Поэтому пазл у всех сложился без сомнений. К концу школы я стала изгоем.

Маша облизнула пересохшие губы. Может быть, достаточно?

– Это все? – спросил Бабкин, словно уловив ее сомнения.

«Нет уж, рассказывать – так рассказывать целиком».

Но этот осколок врос слишком глубоко."

"Вороная лошадь рысит в леваде, косит глазом, пробегая мимо. Над левадой простирает ветки старый тополь. Тысячи острых пахучих листиков вылупляются из почек. Солнце припекает спину, бежит лошадь, пахнет тополем, и лето размашисто шагает тебе навстречу. Лето, когда можно будет проводить в конюшне все свободное время, с утра до вечера. Силуэт лошади, запах тополя, тепло от солнца, предчувствие бесконечного счастья сливаются в одно непередаваемое ощущение огромной, бесконечной, прекрасной жизни, и Маша срывается с места, мчится вдоль ограды, как жеребенок, высоко подбрасывая руки и хохоча…

– Я в тот год исполнила свою мечту и записалась в школу верховой езды, – очень медленно выговорила Маша. – Количество мест было ограничено, тренеры неохотно брали девчонок. Но на меня согласились – может быть, потому, что я сама готова была хвататься за любую работу. Все конюшни драила, каждую лошадь могла скребком так отчистить, что у нее шкура блестела! Даже жеребца Топаза, которого все боялись.

– Я не знал, что ты занималась конным спортом, – удивленно сказал Бабкин.

– Занималась, – кивнула Маша. – Два месяца. У меня получалось.