Отпусти - это всего лишь слово (СИ)

Но не поднять тоже не мог, потому, что Вольх не имел права, поступать со мной так. Даже если им двигала ревность, собственнический инстинкт или, как он говорил, невъебенная любовь с первого взгляда. Нельзя так поступать с любимым человеком. Наивный чукотский мальчик, я, однако, был.

   - Доволен? - заорал я. - Ну что, доволен? Легче стало? Узнал?

   У Вольха были белые глаза, абсолютно белые, мёртвые такие.

   - Кто? - спросил он тихо, а затем заорал, зарычал, завыл, круша кулаками стены. Вот такая у него была привычка. Разрушать всё вокруг.

   - Кто это сделал?!!!!! Ник, КТО ЭТО СДЕЛАЛ?!!!!

   - Я сам, - ответил я.

   Да, такое забавное выражение лица стоило сфоткать на память и повесить на стену. Потом Вольх признается, что и при желании я бы не смог изобрести перл, более запоминающийся, чем этот. Но в тот момент ему не было смешно, он тряс меня за плечи и требовал признания, требовал, а я молчал. Партизан, бля. Нет, забавно всё-таки людям достаются клички. Мне моя, действительно, подходила. Вольх догадался сам. Чего там было догадываться, спрашивается? Дважды два. Вот и вся задачка.

   - Саня?! - он даже не сказал, выплюнул это имя, потом закрыл глаза. Он издал стон, очередной стон-рычание, а я смотрел как на скулах у него ходят желваки, как сжимаются кулаки, белеют костяшки пальцев. И понимал, что Вольх убьёт. Хорошо, если не рванёт убивать сейчас.

   Мне пришлось всё рассказать. Я не хотел. Мне было стыдно. Но я должен был рассказать, объяснить. Что Сан не насиловал меня. Что я, действительно, хотел этого сам. Просить прощения.

   Давясь рыданиями, слюнями, соплями, отчаянно себя ненавидя в этот момент, я рассказал, о том как всё было на самом деле.

   Что не знаю, как так получилось. Правда, не понимаю. Не знаю, почему не убил Саню, когда он меня опоил, не знаю, почему остался, не знаю, почему согласился быть с ним, и почему теперь всё так происходит. Запутался. Запутался с ним, Вольхом, запутался с Саней. И не знаю, как теперь разобраться, как разрулить. Но не хочу, что бы с этим разбирался Вольх. Правда, не хочу.

   Вольх уже давно развязал меня. Ну, ещё бы. Когда у меня случилась очередная истерика, отпаивать меня пришлось валерианкой, чудодейственные пиздюлины оказались бессильны, впрочем, он не пытался бить. Избил всё вокруг, кроме меня. А меня завернул в простыню, как будто я царевна, бля, поруганная, поднял, прижал к себе...

   И я был ему очень благодарен за это. Никогда впоследствии я не буду так отчаянно и страстно благодарен ему, как был благодарен за этот поступок, конкретно в этот момент, за это отношение, за неуловимое понимание, что нельзя меня больше трогать, нельзя давить, нельзя прессовать. Что я дошёл до черты.