Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Ты шла впереди, все ближе к забору, твоя розовая рубашка меняла цвет, попадая то на солнце, то в тень от дуба.

Помню отца, то есть заново собираю его образ; он в комнате, потому что должна быть какая-нибудь комната. Должен быть квадрат, в котором кратко протекает жизнь, с радостью или без. Помню радость. Звон монет в коричневом бумажном пакете: все, что он заработал за день, чистя рыбу на китайском рынке в Кортленде. Помню, как монеты сыпались на пол, как мы гладили пальцами холодную медь и вдыхали аромат надежды. Как думали, что богаты. Как эта мысль была своего рода счастьем.

Помню стол. Наверняка он был деревянный.

Сад роскошный, и кажется, он пульсирует в слабом свете. Каждый уголок пышет зеленью, гроздья помидоров такие мощные, что за ними не видно проволочной ограды, на которую они опираются; ростки пшеницы и капуста гнездятся в цинковых поддонах размером с каноэ. Цветы, названия которых я теперь знаю — магнолии, астры, маки, ноготки, гипсофила, в сумерках все стали примерно одного цвета."

"Мы — то, что видно на свету. Разве нет?

Передо мной рдеет твоя розовая рубашка. Ты садишься на корточки, балансируешь, изучая землю у себя под ногами. Заправляешь волосы за уши, приглядываешься, склоняешься ниже. Только секунды скользят между нами.

Рой мошек, вуаль, не скрывающая ничье лицо. Кажется, здесь все отцвело и наконец отдыхает, растратив и разлив пену летних дней. Я иду к тебе.

Помню, как мы с тобой взяли папину зарплату и пошли в магазин за продуктами. Пока он избил тебя только дважды, а значит, есть надежда, что это не повторится. Помню, в руках мы несли хлеб и банки майонеза; ты решила, что майонез — это масло, а в Сайгоне хлеб с маслом ели только в особняках за забором с охраной. Помню, как дома все радовались, поднося хлеб с майонезом к улыбающимся губам. Помню, как подумал, что мы живем почти в особняке.

Помню, как решил, что это и есть американская мечта, а снег сыпал в окно, наступила ночь, мы легли спать бок о бок, переплетая ноги и руки, на улицах выли сирены, а в животах у нас был хлеб с «маслом».

На кухне Пол склоняется над тарелкой с соусом песто: широкие блестящие листья базилика, раздавленные мачете зубчики чеснока, кедровые орешки, лук, обжаренный до золотистого цвета с почерневшими краями, и бодрящий запах лимонной цедры. Пол горбится, изо всех сил стараясь удержать старческими руками кастрюлю горячей пасты, и выкладывает ее поверх соуса, стекла очков затуманились. Несколько взмахов деревянными ложками, и бантики утопают в мшисто-зеленом соусе.

Окна на кухне запотели, виды сада заслоняет пустой киноэкран. Пора позвать мальчика с матерью. Однако Пол не торопится, глядя на чистый холст. Человек, в чьих руках наконец-то ничего нет, ждет, когда все начнется.

Я помню стол, то есть я собираю его.