Лишь краткий миг земной мы все прекрасны

Цветы выглядели крохотными мазками на зеленом холсте. Ветер от машин раздувал мои волосы.

— У меня не получится! — чуть не плача, закричал я.

Лан сжала мою ногу.

— Я здесь. Все будет хорошо, — ответила она, стараясь перекричать гул машин. — Если упадешь, я перегрызу забор и спасу тебя.

Я поверил ей и спрыгнул, кувыркнувшись, поднялся и отряхнулся.

— Хватай их двумя руками у корней. — Лан вцепилась в забор и активно артикулировала. — Торопись, иначе быть беде!

Я выдергивал цветок за цветком, корни вырывались из-под земли, рассыпая облачка пыли, и бросал цветы через забор. Каждая проезжающая машина обдавала меня воздухом так сильно, что я чуть не падал. Я рвал цветы, а бабушка запихивала их в полиэтиленовый пакет из продуктового магазина.

— Все, хватит! — Она позвала меня, помахав рукой. Я вскарабкался на забор. Лан протянула руки и стащила меня вниз, к себе в объятья. Она задрожала, и только когда поставила меня на землю, я понял, что она смеется. — Ты справился, Волчонок! Ты мой охотник за цветами. Лучший в Америке! — Бабушка достала один цветок из охапки в бледно-золотом свете. — Как хорошо они будут смотреться у нас на окне!

Так я узнал, что мы подвергаем себя опасности ради красоты. Когда ты вернулась домой тем вечером, то указала на наш улов, пышно раскинувшийся на усыпанном землей подоконнике; усики от цветов устилали стол. Ты пораженно спросила, где мы их достали. Лан отмахнулась от твоего вопроса, сказала, нашли, кто-то выбросил их возле цветочного магазина. Я оторвался от игры в солдатиков и поглядел на бабушку; она прижала палец к губам и подмигнула, пока ты, повернувшись спиной, снимала пальто. Ее глаза улыбались.

Я так и не узнал, как называются те цветы. Лан тоже не знала их названия. До сих пор, когда я вижу лиловые цветы, я готов поклясться, что именно такие нарвал в тот день. Но без имени предметы теряются. А образ остается ясным. Ясным и лиловым, такого же цвета, как голени Лан, а скоро все ее тело станет таким. Ты наклоняешься к матери, убираешь пряди волос, приставшие к изможденному исхудалому лицу.

— Мама, ты что-нибудь хочешь? — шепчешь ты ей на ухо. — Что мы можем для тебя сделать? Что угодно.

За окном, словно насмешка, синее небо.

— Рис, — отвечает бабушка глухим голосом. — Ложечку риса. — Она сглатывает, набирает в грудь воздуха. — Из Го-Конга.

Мы глядим друг на друга. Невозможно. Однако Маи встает и исчезает за кухонной занавеской из бусин.

Спустя полчаса она опускается на колени возле матери, держа в руках чашку горячего риса, и подносит ложку к беззубому рту.

— Ешь, мама, — невозмутимо говорит она. — Это рис из Го-Конга, его собрали на прошлой неделе."

"Лан прожевала, проглотила, и по ее губам скользнуло облегчение.

— Как вкусно, — произносит она, съев еще немного.