Линия жизни

Высокий, худощавый, жилистый, совершенно седой, он уселся на обломок рухнувшей колонны, положил на колени прямоугольный листок и начал водить по нему тонкой палочкой, изредка поглядывая по сторонам и цепко фиксируя окружающее внимательным взглядом.

Огненный плющ рдел в ночи.

Никто не решился подойти, за хомо наблюдали издали, с опаской.

Ночь, вопреки опасениям, прошла спокойно. Бледный свет, обычно озаряющий здание в самые глухие сонные часы, на этот раз не появился вовсе, а утром снова начались странные события.

Тот хомо, что выходил вечером на террасу, нанес визит хонди. Совершенное безрассудство! Всем известно: насекомые строго охраняют границу своих территорий. Их боевые особи не обладают разумом, они убьют любого нарушителя.

Однако случилось немыслимое. Хомо не только побывал в хондийском квартале, но и вернулся оттуда в сопровождении десятка рабочих, которые тут же приступили к реставрации здания. Они ловко карабкались по стенам, заполняя трещины полимером, обкусили разросшиеся лианы, добрались и до разрушенной крыши, восстановив ее при помощи биотехнологии. Огненный плющ, проникающий корнями к источникам воды и подземного тепла, хонди использовали как систему питания для полупрозрачных, пронизанных мельчайшими прожилками мембран, которыми заменили разбитые сегменты купола.

К вечеру восстановительные работы полностью завершились. Дом теперь выглядел еще более зловещим, чем прежде. Эшранг, взволнованный необычными событиями, весь день неодобрительно и пристально наблюдал за хондийскими рабочими.

Второй хомо так ни разу и не появился в поле зрения. Он скрывался внутри. «Наверное, самка», – рассудил эшранг.

Прошло несколько дней, и городок, потревоженный необычными событиями, успокоился. Жизнь снова вошла в привычное русло, текла сонно. Вопреки всеобщему предчувствию, беды не случилось. Хомо оказались тихой, не доставляющей неприятностей парой. Впрочем, самку никто больше не видел.

Лишь цихриты, живущие стаей, с неделю отсиживались в подвалах, впроголодь.

Хомо каждый вечер выходил на террасу, усаживался в кресло, сплетенное из пружинистых лиан, устанавливал перед собой непонятного назначения треногу, крепил на ней белый лист и водил по нему тонкой палочкой.

Постепенно к нему начали привыкать. Даже стали здороваться, проходя мимо, а он кивал в ответ, обнажая белые зубы. Звенги пугались. Хонди отвечали понятным только им скрежетом. Эшранг терялся в догадках. «Зачем он скалится? – неприязненно думал Эшор. – Почему его лицо внезапно бледнеет, а в глазах появляется холодный блеск? Он хочет меня убить, но сдерживается?»

Цихриты вообще откочевали. Они покинули давно обжитые подвалы, поселились поодаль, предпочитая терпеть лишения такому соседству.