Лилия между тернами

Ники затрясло, и она, издав мучительный стон, вдруг словно обмякла, обхватывая мою голову и приваливаясь ко мне всем весом. Рыдания, глухие и невыносимо горькие, сотрясали её тело и выворачивали меня наизнанку.

Я подхватил её, как ребенка, и усадил на свои колени. Мы сидели так, покачиваясь, пока она не затихли, совершенно обессилив.

— Я хочу помыться, — пробормотала она.

Я отнес её в душ и хотел помочь ей.

— Я сама! — резко сказала она, даже не глядя мне в лицо.

Ну, конечно. На что я рассчитывал? Что она позволит мне прикасаться к своему телу?

Я ушёл вниз, и меня встретил обеспокоенный взгляд Миши.

— Как она? — спросил он.

— Ругала меня. Винила во всем. Плакала. Теперь моется.

— А чего ты ожидал? Что она тебе в объятия бросится?

— Вовсе нет. Я полностью признаю во всем свою вину.

— Да неужели? — ехидно ощерился Миша.

— Пошел ты, человек!

— Ты не должен давить на неё.

— Я знаю, — долбаная фраза дня!

— Ты не можешь ожидать, что она быстро простит тебя.

— Я знаю.

— И ты должен отпустить её, если она захочет уйти. Ей может понадобиться побыть вдали от тебя.

— Я знаю, гребаный ты женский психолог! Знаю! Но не уверен, что смогу отпустить!

В этот момент появилась Ники. На ней была моя футболка, доходившая ей до середины бедра.

— Я хочу есть, — сказала она, и мы с Мишей чуть не сшибли друг друга, метнувшись к холодильнику.

Наглый мальчишка! Это мой дом и мой холодильник! И это моё право кормить её!"

"Ники ела молча, не поднимая глаз от тарелки. Потом выпрямилась и сказала:

— Я могу вернуться домой?

Домой. Раньше она так говорила о моем доме. Нашем доме. Больно. Миша уставился на меня.

— Можешь, Ники, — я говорю это, и у меня такое чувство, что слова расплавленным свинцом льются по моему горлу. — Только не так сразу. Нужно несколько дней на то, чтобы Локи уладил все и подчистил все концы.

— Ладно, — кивает она. — Я могу спать на диване, если ты не против. Или переехать в гостиницу.

— Нет! — рявкнул я, не выдержав, и тут же прикусил язык. — Тебе будет безопасней в моем доме. А я посплю на диване.

Миша фыркает и смотрит на нас, озадаченно покусывая губу.

Следующие дни проходили почти одинаково. Мы находились в одном доме, ели за одним столом, дышали одним воздухом, но Ники почти со мной не говорила и явно старалась пересекаться настолько редко, как только возможно. Зато Миша торчал у нас каждую свободную минуту, и я, подкрадываясь, как вор, к дверям собственной спальни, слушал, как они тихо говорили. Иногда Ники опять начинала плакать, и Миша успокаивал её, монотонно что-то нашептывая, как ребенку.

И конечно меня жрала зависть и ревность.