Лили

Оказалось, что процедура не так проста, как могло показаться на первый взгляд.

Вся остальная работа была чисто домашней прибирать в доме, готовить еду, чинить и штопать убогий запас одежды. Задача заключалась в том, чтобы избавить Меро от житейских забот, дать ей возможность все свое время посвящать творчеству, ее истинному призванию, которому она отдавалась всей душой.

Все это вполне устраивало Лили, ей нравилось, что жизнь вошла в колею. Больше всего на свете она жаждала покоя – для себя и для ребенка, а обрести его можно было лишь одним способом, перестать думать о Дэвоне. Все ее силы уходили на достижение этой цели, и оказалось, что в конце концов это не так уж и трудно. Всякому живому существу свойственно избегать боли – это так же естественно, как отдернуть руку от огня. Раньше ее приводила в отчаяние мысль о том, что Дэвон мог заподозрить ее в воровстве. Потом она на горьком опыте узнала, что бывают вещи куда более страшные. Его убежденность в том, что она могла выстрелить в Клея, убила что-то у нее в душе, уничтожила ее надежду, ее веру в будущее. Каким коварным, с далеко идущими последствиями оказалось избранное им для нее наказание! Как точно он понял, что арестовать ее или даже убить собственными руками было бы почти избавлением. Но вот заставить ее прожить остаток жизни в одиночестве, помня о том, что он с нею сделал и как он ее ненавидит, – да, это был поистине Страшный суд.

В дневное время женщины мало говорили друг с другом. Если день стоял ясный, Лили, выполнив всю работу по дому, садилась во дворе и наблюдала, как продвигается дело у Меро. Габриэль садился рядом с нею – большой, тихий и важный. “Гэйб не каждого жалует”, – как-то раз одобрительно заметила Меро, и Лили почувствовала себя глубоко польщенной. Ей нравилось его крупное, сильное, прекрасно сложенное тело, его длинный хвост, который никогда не бывал радостно задранным или виновато опущенным. О состоянии его духа можно было только гадать. Порой на мощном лбу Габриэля собирались морщины, словно он пребывал в глубоком раздумье, в другое время его длинный язык вываливался из пасти, как у самого обычного, ленивого, даже глуповатого пса. Но было у него свойство, совершенно необычное для собаки: Габриэль умел смотреть ей в глаза так, что Лили первая отводила взгляд. Иногда он начинал напряженно всматриваться во что-то у нее за спиной, как будто видел некое чудо.

По вечерам в домике, освещенном лишь огнем очага, Меро садилась на единственный самодельный стул, а Лили усаживалась у ее ног на полу, подложив под себя вдвое сложенный джутовый мешок. Стоял ноябрь, стало сыро и по-настоящему холодно. Как-то вечером Лили трудилась над своим свадебным платьем, уже во второй раз выпуская его в швах.