Лягушка Басё

А если нет, то я не хочу вас расстраивать, но однажды кадиш исполнят и в вашу честь.

Где-то наверху играла пластинка.

Бледный Стефанович сказал страшным шепотом:

- Кальманчик заперся у себя в мастерской и не открывает! Вы слышите, что у него играет? В этом сумасшедшем доме у каждого члена этой сумасшедшей семейки свой граммофон, и нет чтобы кто-нибудь заводил приличную музыку! Я всё понимаю, у нас покойник, но зачем трепать мои нервы? Они и так больные!

- З-за мной! – велел Фандорин и побежал по ступенькам первым. Мы – за ним следом.

С каждым шагом музыка звучала всё громче.

- Будь он неладен, этот Париж, - приговаривал Стефанович. - После него Кальманчик так изменился! Во всем виноват этот проклятый оп…

- Кто? – обернулся Фандорин.

- Ай, не слушайте меня. Я сам не соображаю, что говорю. Боже мой, почему он заперся и не отзывается на стук?

А Фандорин и стучать не стал. Разбежался, прыгнул, как та лягушка, и бах ногой по двери. Она - с петель. Что треску, грохоту! А музыка стала прямо оглушительной.

Первым делом  Фандорин подбежал к граммофону и остановил иглу.

Большая комната, где наш горе-скульпотор лепил своих уродов, была вся ими заставлена, так что я не сразу разглядел самого Кальмана.

Он лежал грудью на столе и блестел неподвижным глазом – совсем как утром его папаша.

Рядом лежал опрокинувшийся бокал, из которого вылилось густое красное вино, какое пьют в субботу.

- Кальманчик, ты напился пьяный и уснул?  - пугливо спросил Ханан. – Переживаешь из-за папаши?

- Не смешите меня, - сказал я. - Живые люди так глазом не блестят. Вы что не видите, он совсем мертвый?

Ханан закричал, хотел броситься к бедному Кальману, но Фандорин ухватил приказчика за ворот.

А сам подошел. Потрогал Кальману шею. Нагнулся, понюхал разлившееся вино.

- Запах горького м-миндаля... Цианистый калий.

- Ох! Он отравился! – охнул я. - Заперся, выпил яду, включил музыку – и того. Хорошие дела, нечего сказать.

- Как отравился? – пролепетал Стефанович. - Зачем отравился?

- Кальман убил отца, это ясно. Четверть часа назад подслушал, как мы с моим помощником решили, что преступником может быть только наследник. Понял, что ему не отвертеться, и вот. Это, Стефанович, называется «дедукция».

- Ай, горе какое! – запричитал он. - Ну коли так, я вам расскажу, чего теперь скрывать... Либера Горалика убил не Кальман, нет.

- А кто же? – поразился я.

- Не кто, а что. Белый порошок. В Париже Кальманчик пристрастился к опиуму, будь он неладен. Говорил, что все настоящие художники или на опиуме, или – еще лучше - на кокаине. Но где в Брест-Литовске возьмешь кокаин? А опиум дадут в аптеке, если хорошо заплатишь. Как я умолял мальчика взяться за ум! Я говорил, что до добра это не доведет! И нате вам. Хороший, богобоязненный молодой человек свихнулся от дурмана.