Лето волков

Слова с трудом проталкивались сквозь рыдания:

– Я первая скажу. Я знаю, я сумею.

– Должен я.

24

Первым встретил его, виляя хвостом, Буркан. Тося стояла у стола в хате, не решаясь выйти на крыльцо. Хотела оттянуть разговор. Предчувствовала, что ничего доброго не услышит. Боялась худшего."

"Он остановился на пороге. Между ними было пространство комнаты и стол, накрытый скатертью Серафимы. Помолчали. Буркан смотрел то на Ивана, то на Тосю, не зная, к кому приласкаться. Пес успел оценить, кто хозяйка в хате и от кого следует ждать еду. Но лейтенант был человеком с оружием, в сапогах, он мог взять на охоту.

– Да, – наконец сказал Иван. – Все. Все! Он… не придет.

Она как будто ожидала этого известия. Склонила голову.

Медленно подошла к столу, села, не поднимая глаз. Руки лежали на скатерти тяжело, как после большой работы.

Иван впервые заметил, что у Тоси крестьянские, знающие, что такое труд, руки. А пальцы лепщицы, длинные, умеющие мять глину и делать из нее то, что подсказывает фантазия. Он подумал, что такие руки могут ловко управляться с ребенком.

Иван тихо присел. Достал из кармана комок обработанной глины, которую прихватил на гончарне, положил на стол. Бесформенный катыш, так и не ставший частью глечика.

– Это с его станка.

Пальцы Тоси скользнули по столу, дотронулись до комка. Для нее это было послание, сохранившее прикосновение отцовских рук. Она, судя по выражению лица, это чувствовала, общалась, читала послание.

Грязные руки лейтенанта, оставляя следы на нарядной скатерти, продвинулись к рукам Тоси. Пальцы Ивана и девушки нашли друг друга. Четыре руки, соединившись, лежали на столе. Глаза смотрели в глаза. Двое. Сколько бы ни было близких людей вокруг, есть минуты, когда должны оставаться только двое. В любви. В горе.

25

– Побудешь? – спросил Иван у Серафимы, ждущей на лавке у двери.

Бабка, ни слова не говоря, пошла в дом. Дверь закрылась за ней.

…Тело гончара, просев, покачивалось на брезенте, прикрепленном к двум стволам молодых, очищенных от ветвей березок. Голендухи, Тарасовна, девчата из Малашкиной стайки держали палки на плечах, маленький Яцко вытянул руку, поддерживая носилки, благо плечо Глумского возмещало его слабое участие. Вязкая дорога придерживала шаг.

Иван отдал честь траурной процессии. Вид измазанного в глине лейтенанта и всего траурного кортежа в иное время мог бы вызвать смех.

Глумский выскользнул из-под носилок: плеч хватало и без него.

– Несите в контору!

– В хату надо, – обернулась Малашка.

– В контору! – Посмотрел на лейтенанта: – Чтоб она совсем с ума сошла. Как там?

– С ней Серафима.

Глумский подождал, пока процессия немного удалится. Сказал:

– Хоть такой ценой, а будем жить спокойно. Они уходят. Плюнули на деньги. Потому и убили.