Лето волков

 – И никогда не успеть!

Он шевелил губами, приоткрывал рот, как будто ловя дождевые капли. Они были слишком мелкими, чтобы напоить, но все же очищали лицо.

Глумский зачерпнул ладонью воду из лужи, слил на губы раненого.

– Нельзя пить, если в живот, – сказал Иван.

Председатель ничего не сказал. Семеренков прикрыл глаза. Старался глотнуть. Глумский приподнял его голову.

Наверху показались люди с гончарни.

– Бадью давай! – крикнул Иван.

Им спускали веревку с корытом. Оно было достаточно большим, чтобы вместить человека. Иван, взяв гончара под мышки, стал подтаскивать его к желобу.

– Перестань, – сказал Глумский. – Перестань, не мучай.

– На фронте, бывало, распорет живот, кишки наружу. Заправляли, зашивали!

– Ты таких ран не видел.

– Каких?

– Прощайся, а то не успеешь.

Они, черпая ладонями воду из лужи, очистили лицо. Гончар, казалось, уже не дышал. Глаза смотрели прямо в небо. Дождь падал прямо в эти открытые глаза. Капли текли по щекам, смывая остатки глины.

– Прикрой ему веки, – сказал Глумский.

Иван протянул руку. Пальцы Семеренкова вдруг вцепились в нее.

– Тося, – сказал Семеренков. – Тося…

Иван сказал «да» и кивнул. Пальцы Семеренкова разжались вместе с вздохом, выдавая успокоение. Боль уходила вместе с жизнью. Рука опустилась в лужу. Лицо стало умиротворенным. Глаза закрылись сами.

Сверху сорвалась глыба: Голендуха встал близко к краю, его удержали.

Глумский на секунду приник к телу. Послушал.

– Понесли!

Они уложили Семеренкова в корыто. Ноги гончара торчали. Тело поползло по желобу. Руки скользили по доскам. Глумский вытер глаза.

– Давай поставим! – Иван взялся за лежавшую лестницу.

Они закряхтели, поднимая к откосу отяжелевшую от глины лестницу.

23

Яцко поспешно стащил плащ, расстелил по грязи. На плащ уложили Семеренкова. Глухарчане молча стояли над ним, вымокшие, нахохленные.

– Где ж это я слышал? – сказал Глумский. – «Из глины ты вышед, в глину вошед».

Иван достал из кармана комок глины. Посмотрел, зачем-то положил обратно.

– Срежьте палки для носилок, – сказал он, взяв пулемет. – Я сейчас…

И побежал, насколько позволяла вязкая дорога, в сторону деревни.

… – Господи! – Серафима, мечущаяся по деревне, остолбенела, увидев Ивана, вымазанного в глине до неузнаваемости. Вгляделась, кинулась к нему, обняла, всхлипывая.

– Измажешься! – сказал Иван. – Что с тобой, впервые увидела?

– Так сказали, шо убили тебя…

– Живой я, живой! – Иван с трудом отстранился.

– Погоди! – бабка, уже сама в глине, удержала внука. – Куды ж то ты?

Она вгляделась в лицо Ивана, словно читая скрытые мысли.

– К Тосе? Шо, батьку… Денис Панкратыча?

Иван кивнул. Всхлипывания Серафимы перешли в плач. Она беззвучно содрогалась, прижавшись к внуку.