Многая лета

 — Я не боюсь никакой работы. Встану на биржу труда, я пролетарка, меня поставят на довольствие в первую очередь. Кроме того, у нас с Капитолиной есть паёк от Ольги Петровны. — Она нежно посмотрела в сторону Капитолины, которая с упоением рылась в Надиной шкатулке с рукоделием.

— Я тоже могу встать на биржу труда, — не сдавалась Надя, — и чёрной работы не боюсь.

Фаина погладила её по плечу:

— Да у тебя гимназия на лбу написана. Подумай сама, какая ты пролетарка?

Всхлипнув, Надя уткнулась ей в плечо:

— Всё равно уволюсь. Не смогу каждый день смотреть на доносчиц. Ты подумай, ведь с ними придётся общаться, разговаривать, делать общее дело.

— Смирись, Наденька. Деваться некуда. Кроме того, там наши дети. Мы не можем их оставить. Вспомни, маленькая Люба признаёт только тебя, а Федюнька Большунов постоянно дерётся и за ним нужен глаз да глаз. А музыку кто им станет играть? Октябрина? Или новая Валя Лядова?

Фаина уговаривала и утешала, а сама чувствовала, как сердце в груди тревожно замирает от неизвестности. Почему-то в гостях у Нади к ней часто приходили тягостные воспоминания. То вдруг встанет перед глазами грудной ребёнок в зелёном одеяльце, то холодные ступеньки лестницы и ревущая толпа солдат, что бежали мимо неё на штурм Зимнего дворца.

Больше для себя, чем для Нади, она медленно сказала:

— Моя дочка появилась на свет в день Октябрьского переворота. Мне некуда было идти. Я сидела на улице возле парадной и думала, что не доживу до утра, — она глубоко вздохнула, — наверное, так оно бы и случилось, если бы не молодой доктор, что подобрал меня со ступенек и едва не волоком притащил меня в квартиру к другой роженице. В ту ночь одновременно родились две девочки — моя Настя и Капитолина.

Надя внезапно наклонила голову к коленям, словно хотела сжаться в комочек, а затем резко выпрямилась.

— Серёжа! Серёжа! — Она вскочила с кресла и порывисто обняла Фаину. — Тот доктор был мой Серёжа! Посмотри, узнаёшь?

Надина рука указала на портрет в тонкой серебряной рамке.

Фаина покачала головой:

— Я не помню лица доктора, у меня всё сливалось перед глазами, и к тому же было темно. Я помню только его тёплые руки и мягкий голос, который уговаривал и подбадривал. — Она почувствовала тепло в груди. — Век буду молиться за того доктора. — Фаина глотнула воздуха. — Неужели это был твой Сергей? Опомниться не могу! Недаром мы с тобой как родные!

— Недаром, — эхом откликнулась Надя, и обе громко и сладостно заплакали.

Потом они долго пили чай и снова плакали, пока Фаина наконец не сказала:"

"— Пойду, Капитолине спать пора, да и на работу вставать рано. — Она вдруг осеклась. Потому что вспомнила, что на работу больше не надо и впереди лежит огромная и тёмная неизвестность.