Лестница Пенроуза (СИ)

Действительно, вещей было немного – в основном одежда и обувь, все остальное к квартире прилагалось, она сдавалась с полной обстановкой. Ну так оно и к лучшему, меньше собираться.

Тот самый голубой костюм. Вот же хамство!

В самом финале в чемоданы отправились книги, учебники английского, несколько трактатов о снах, которые Артур успел распечатать из Сети и скопировать в библиотеках, и – женский черный лаковый ридикюль, какие были модны в 60-х, где Артур хранил семейные документы, письма и открытки времен молодости бабушки и родителей, их фотографии – ну и свои детские фото. Ридикюль тоже был бабушкин.

Давно не заглядывавший в это хранилище семейных ценностей, – и чтобы успокоиться, – Артур открыл ридикюль и начал перебирать содержимое.

Вот он сам на фото – третий класс, вредный толстый еврейчик в круглых очках. Вот мама в розовом платье с юбкой на кокетке и папа в клетчатой рубашке, молодцеватый, со смешными баками, неуловимо похожий на битлов. Вот бабушка сразу после войны – очень худая, угловатая девушка с русой косой и светлыми глазами, и глаза эти – в самой своей глубине навечно испуганные. Еще бы. После войны – значит после концлагеря.

И тут пальцы Артура сами побежали вдоль корешков документов и пухлых конвертов и нащупали то, что он и раньше видел, только в детстве, поэтому значения никогда не придавал: дневник своего деда, погибшего, как рассказывала бабушка, в концлагере. Там они и познакомились, там она и забеременела матерью Артура. Только вот, говорила бабушка маме, любил дед совсем другого человека, а к ней… ну, сочувствие испытывал, жалость, может быть, нежность – из той же жалости. Добрый был, говорила она, и красивый. Немецкий еврей. Ученый, хотя и молодой, физик, его в концлагерь прямо из секретной лаборатории пригнали, когда немцы обнаружили, что почти год он свои изыскания попросту саботировал. А с бабкой их сблизила симпатия к коммунизму, он красными идеями вдохновился, еще когда работал в Америке, тоже с каким-то великим физиком…

Артур ребенком слышал эти истории много раз, но сейчас вдруг они обрели совершенно другой, потрясающий, фантастический до дикости смысл.

Поэтому, когда он выдернул дневник из кипы бумаг, пальцы его мелко дрожали от напряжения.

Надо было проверить… надо было обязательно проверить одну догадку.

Вот она, эта мысль, которая не давала покоя, все ускользала хитрым хвостом за угол, растворялась в толчее других мыслей.

Дневник этот был написан в молескине итальянской фирмы Modo & Modo. И почерк, самое главное, почерк в нем был тем же самым.

Тем же, что и на единственном листке в молескине имсова деда.

Артур сходил, налил себе виски, не смог начать читать так, на трезвую голову: буквы плясали перед глазами, выцветшие, но все равно четкие, ровные.