Лестница в Эдем

– Прашечка, понимаешь ли, на людей целыми часами смотрит! Как они ходят, чего делают. Сдались они ей, эти люди! Меня ей, что ли, мало? – со снисходительной ужимкой произнес Ромасюсик.

– Нет. Тебя может быть только много! – успокоила его Даф.

– А ты бы, конечно, смотрел на людей только пять минут в день и то в оптический прицел? – добавил Меф.

Ромасюсик озабоченно заерзал.

– А вот подзеркаливать нехорошо, особенно если я об этом уже сутки назад думал! – заявил он.

Кто-то мягко коснулся сзади щеки Мефа. Именно щеки, а не плеча. Он обернулся и увидел Прасковью. В глаза ему точно кровью брызнули. Одетое во все алое, Прасковья была подобна алому росчерку по мокрой акварельной бумаге.

– Привет! – сказал Меф.

Прасковья нетерпеливо посмотрела на Ромасюсика. Тот дернулся, полузакрыл веки и заговорил чужим голосом, точно резиновая кукла, которой насильно растягивают губы:"

"– Я шла за тобой целую минуту, повторяя каждое твое движение. Я была твоей тенью. Ты меня не заметил. Может, я и есть твоя тень?

Пока Ромасюсик говорил, Прасковья не отрывала от Мефа вопрошающих глаз. Она точно и шутила, и не шутила в одно и то же время. Буслаеву стало не по себе.

– Ромасюсик сказал: ты захватила кого-то из светлых? Где он? – спросил Меф.

Прасковья резко отвернулась и встала к нему боком. Меф почувствовал, что она уязвлена.

– Так вот чем Ромасюсик тебя заманил! Выходит, теперь всякий раз, чтобы тебя увидеть, мне придется отлавливать светлых пачками?

– Ну почему обязательно всегда?.. Кстати, как дядя на лошадке? Не свалился? Сбылась мечта твоей жизни? – некстати брякнул Меф.

Обычно он не лез в карман за словом, однако в присутствии Прасковьи напрягался и ляпал нечто совсем не к месту. Сложно сказать, что больше его смущало: наличие ли суфлера – Ромасюсика или то, что рядом стояла Дафна и тихо гладила котика.

Лицо Прасковьи выразило сложную смесь обиды и недоумения. Радость в глазах, которая всхлипнула в первые секунды, когда она увидела Мефа, померкла. Зрачки сделались сухими и злыми. Она перевела взгляд на Ромасюсика, и тот вдруг рухнул на колени, точно ему подсекли лодыжки индонезийским боевым серпом.

– Я не хотел, госпожа! Вы же не обиделись, нет? – залопотал он и тотчас после короткой паузы сдавленным голосом сказал: – Нет, не обиделась! Но ты должен помнить правило: знать свое место! Глумиться над кем угодно, только не надо мной! Давай сюда свою руку!

Со стороны казалось, будто Ромасюсик разговаривает сам с собой, только губы его растягивались гораздо сильнее и горло напрягалось, как при английской артикуляции.

– Но госпожа!..

– Я сказала: руку! Каждая минута промедления – лишний палец!

Покорно дрожа, Ромасюсик повиновался. На выпуклом лбу выступили крупные капли глазури.