Лекарка поневоле и опять 25 примет (СИ)

— Так как же? Вы же против. Вы, наверное, другую невесту ему в жёны прочите. Хотя… Зная его, он вас и не послушает. Сам выберет. На Таллу он последнее время засматривается. Вот женится — будет Дичику хорошим отцом.

Мне даже не было стыдно.

Любить — так дикого особиста, приручать — так лесного леопарда, помирать — так с весёлой музыкой.

— Да ты чего мелешь-то? — ахнула от ужаса тётка Фалья. — Талка-то вон насколько его старше! И… муж её выгнал… И Дичик этот больной весь…

— Зато будете бабушкой. Вы же хотите быть бабушкой, — вкрадчиво спросила я. — Других детей она, правда, рожать не будет, но зато этот внук уже готовый. А там, глядишь, и вернётся к вам домой сын вместе с новой женой. Всё же зелья Дичику дорогие требуются, экономить придётся. И приданое за Таллой никто не даст, так уж вышло. Зато вам радость.

— Какая? — истерично спросила та.

— В смысле «какая»? Что Давлар на Луняше не женится.

— Да пущай женится! — заголосила она, как главная по подъезду. — Пущай женится! Я ж разве хоть слово против скажу? Пущай женятся и домой возвращаются, я Луняшу ни словом, ни делом ни завжисть не обижу. Соларом клянусь! — она вскинула руки к солнцу в молитвенном жесте, а потом поклонилась до самой земли.

— Ну не зна-а-аю, — с сомнением протянула я. — Кажется, между Давларом и Луняшей всё уже испорчено, а вот с Таллой у него шансы ещё есть.

— Так я с ним поговорю! Завтра же поговорю… Да шо там! Сейчас пойду поговорю! — затараторила она. — И перед Лунькой извинюсь. Хорошая она девка, если подумать. И Амезег — мужик хозяйственный, приданое за ней какое-никакое даст. Дак пущай живут. Вот хоть бы у меня пущай и живут. И чего б ей за кого другого выходить, ежели к Давлику душа лежит? Чем мой сын хуже́е любого другого парня? Да он получше́е будет! Умный, внимательный и упорный мальчик. Как себе в голову чего втемяшит, так не вытряхнешь! В смысле — своего всегда добьётся, старательный. И добрый. И к женщинам уважительный. Другой, может, колотить станет, а Давлик — никогда! Не так он воспитан. А уж с внучиками-то я подожду. Не надо прям готовых, торопиться-то некуда.

— Ну… это вы уж сами разбирайтесь, но что-то сомнительно мне, что сможете вы Луняшу с Давликом обратно свести… — вбила я последний гвоздь в крышку гроба Лунькиного одиночества.

— Как не смочь? Смогу… Я уж расстараюсь!

— Ладненько. Пойду я тогда, мне ещё вещи собирать. Голова-то больше не болит?

— Не болит, — после паузы признала она. — И Давлик не просто так ушёл. Насела я на него так, шо он и не выдержал. Дурою была. Я уж и прощения просила, и объясняла, что не буду так больше поступать, а всё одно. Не верит он! Обижается, что перед людьми его дитятей неразумным выставляла. Всё ходил угрюмый, только и делал, что топор этот свой кидал. А я сейчас думаю: ну кидал и кидал.