Ледяной клад

Рыхлое красное лицо, припухшие, отечные веки и нижняя губа, все время отвисающая и словно бы стремящаяся вывернуться наизнанку, разве это не признаки горького пьяницы?

Еще утром, когда Василий Петрович явился на квартиру к Баженовой и, назвав себя, попрекнул Цагеридзе - почему он не заехал прямо к нему, ждали ведь, - Цагеридзе подумал: да, кажется, ждали, и с бутылкой. Он спросил: "А почему вы меня ждали? Лучше было просто сказать Павлику, где приготовлена для меня квартира". Василий Петрович ответил: "Квартиры еще нет. Готовят. А ждал - как главное лицо. Это вы и я - оба". Вообще последнее было, конечно, верно, однако слушать это было неприятно. И в приложении к себе и к бухгалтеру. Главные лица! Цагеридзе не сдержался: "Вы - главное лицо! А в том, что лес заморожен, тоже главное?" Василий Петрович сказал равнодушно: "Нет. Стихийное бедствие. Форс-мажор. А финансы у меня всегда в порядке". Цагеридзе усомнился, как могут быть в порядке финансы, если во льду заморожено леса больше чем на миллион рублей. Василий Петрович снисходительно разъяснил, что надо уметь. Он не прибавил, что именно надо уметь. А Цагеридзе брезгливо подумал: "Жульничать, что ли?"

Так, отчужденные, взаимно не проникшись симпатией, они пошли и к реке. Впрочем, Василий Петрович сразу объявил, что это зряшное и чепуховое дело, но слишком упорствовать не стал. Цагеридзе не мог себе представить, как можно приступить к обязанностям начальника рейда не с самого главного. Ведь не бумажки же начать перелистывать в конторе! Баженова с ними пошла без приглашения, просто оделась и пошла. И это Цагеридзе понравилось. Понравилось ему и то, что ночью Баженова заботливо ухаживала за Феней, которая, сперва заснув ровно и глубоко, потом все время металась в постели, стонала и плакала. И хотя еще по-прежнему раздражало либо искусственно-ласковое, либо сдержанно-злое обращение Баженовой с матерью, в общем к этой не очень понятной женщине Цагеридзе все же чувствовал душевное расположение. С ней он мог бы говорить обо всем запросто, доверительно. К бухгалтеру же душа не лежала никак.

В контору вошли порознь. Цагеридзе - последним, значительно отстав от своих спутников. Он простучал заколеневшими на морозе валенками по некрашеному полу темного коридора, по сторонам которого виднелись картонные таблички "Расч. часть", "Произв. отдел", "Красн. уголок" ("Ага, вот тут я и был вчера!"), миновал полукруглое окошко с дугообразной надписью над ним "Касса" и уперся в единственную покрашенную охрой дверь - "Нач. рейда", за которой железно пощелкивала пишущая машинка.

"Вот тут, должно быть, я, - подумал Цагеридзе, берясь за ручку двери. И, выходит, у меня даже есть секретарша, умеющая печатать на машинке".