Ледяной клад

Потаскал он еще меха, взад, вперед. Ни черта! Тут и вспомнил: у немцев же на гармонях свой строй, немецкий! Обратный. Враз не приспособишься.

А немцы уже стрелять начали. В кустах пули запели. Рубят сучки, сыплется парню за воротник мусор. Пулями сбитый. А как? Не игрушки. Хватит. Удирать надо. Теперь совесть не мучает. Не вор. Трофей в открытую взят. Ну кустами, кустами, и ушел.

Солдаты хвалили, гармонь оказалась хорошая. Поручик по морде разведчика треснул: зачем стрельбу на себя открывал. Во, кросворт, начальник!

Цагеридзе хохотал. "Кросворт" Василия Петровича привел его в отличное настроение.

- Молодец парень этот! Что требуется мне угадать - сколько в этот раз у него было "рысков"?

- Ну, о рысках вопрос другой. Хотя рыски, конечно, тоже были, - сказал Василий Петрович. И многозначительно поднял вверх короткий, толстый, с кривым желтым ногтем указательный палец. - Как думаешь, начальник, этот тебе "Подгорную" сыграет?

Последнее, третье, письмо от Марии со штемпелем "Сачхере" пришло совсем недавно. Вместе с ним почта доставила и два собственных письма Цагеридзе. Из Томска. С наклейками: "Возвратить за истечением срока хранения".

Вынимая их из папки "К докладу" и подавая Цагеридзе, Лида зло и обиженно сказала:

- Безобразие, когда за корреспонденцией не являются. Подумать только: два письма!

Тогда Лида не знала еще, что вернуться неполученными и непрочитанными Баженовой могут не два, а, наверно, тридцать два письма Цагеридзе.

От штемпеля "Сачхере" веяло теплом родины, детством, зоревым вступлением в юность. Вспомнилась бабушка. Провожая внука на фронт, она сказала: "Нико, я понимаю. Ты уходишь в долгий и трудный путь. Мой путь теперь уже совсем короткий. Мне очень хотелось видеть тебя рядом с невестой, с женой. Не знаю, дождусь ли. Но если я не дождусь, а тебя жизнь уведет отсюда куда-нибудь очень далеко, потом все равно приди ко мне, к моему камню, покажи мне свою милую. Я увижу. Я скажу ей: "Люби так моего Нико, как я любила своего Бесо". А теперь ступай". И вот там, в Сачхере, побывала его милая. Но она не подошла к камню бабушки. И бабушка ей ничего не сказала. Ах, почему Мария поехала туда одна!

Тот день, когда пришло письмо из Сачхере, был оттепельный. С крыш повсюду свисали длинные рубчатые сосули, а капельки воды, беспрестанно падающие с них, выдалбливали в снегу глубокие лунки. На дорогах стояли лужи. Кованые копыта лошадей звонко чмокали, рубя размякший ледок. Тракторные гусеницы выдавливали в нем красивые ямки.

Цагеридзе уехал в курью, на постройку "головок".

Два шофера сбрасывали с прицепов толстые бревна, рассказывали:

- Шабаш. За Читаут больше ездить нельзя, под правым берегом прорезается полынья, и вообще по кромке лед уже иголками рассыпается.

Подошли Герасимов и Косованов.