Ледяное озеро

Хэл моргнул. Что она затевает? Чего добивается? Он заметил, как Аликс еще больше напряглась, а в глазах появилось настороженное выражение.

— В самом деле? — произнесла она с деланным безразличием. — Вы хорошо ее знали, мистер Гриндли?

— Гриндли и Ричардсоны всегда были дружными соседями, — уклончиво ответил он.

В холле послышался шум, и в гостиной появились Утрата и Урсула. Леди Ричардсон не замедлила снова наброситься на свою добычу, точно ястреб:

— Утрата, это мистер Гриндли. Он уехал из наших краев еще до твоего рождения, но прежде являлся близким другом твоей матери.

— И вашего отца, — прибавил Хэл.

Похоже, Утрату не интересовали ни Хэл, ни ее родители: она поедала глазами торт.

— Я уже встречала его на озере. Он был с Сеси, — отозвалась она. — Роукби, это кофейный торт?

— Что вы делали сегодня днем? — спросила ее бабушка таким суровым и требовательным тоном, что Хэл был шокирован. Чем Утрата заслужила подобное обращение? Господи, говорить в таком тоне он не стал бы и с собакой, а ведь это дитя — внучка леди Ричардсон, в конце концов!

— Слушали граммофон в старой детской, — солгала Утрата.

— Танцевали, — сказала Урсула, что также было неправдой. — Отрабатывали шаги.

Хэл сообразил, что и то и другое — лишь прикрытие. Любопытно, какие девичьи секреты здесь таятся?

Роукби проворно снял серебряный чайник со спиртовки и распорядился, чтобы прислуживающие горничные обнесли гостей тостами, лепешками, сдобными булочками, малиновым и клубничным джемом, медом, лимоном, творогом и айвовым желе.

Хэл уже забыл североанглийский ритуал полдничного чая. Ева, вероятно, из соображений экономии, упразднила значительную часть великолепия этой церемонии.

— Никому не требуется больше чашки обычного чая, — говорила она, — ну, может, с сухим печеньем. Особенно когда недавно был ленч, а на подходе сытный обед.

Ей бы следовало посмотреть вот на это, подумал Хэл, восхищаясь вожделением, с каким его племянница набрасывается на еду. От нее не отставала и Утрата. Славная девочка, хотя неприятно видеть на лице ребенка непроницаемое выражение, когда он разговаривает с родной бабушкой. Такое же, кстати, закрытое, непроницаемое выражение было и у Аликс.

Однако лицо Аликс полностью изменилось, когда дверь открылась и с горящими после мороза щеками вошел Эдвин.

— Чай! — закричал он. — Умираю с голоду!

— А где ты был? — Голос леди Ричардсон утратил резкость, из чего можно было заключить, что Эдвин имел в доме иной статус, нежели его сестры.

— У себя в студии, — ответил Эдвин. — Проявлял кое-какие снимки, сделанные на озере. — Он приблизился к Хэлу и протянул для приветствия руку. — Вы, наверное, Хэл.