Леди Удача

Перед ним был горячий говяжий бульон, целая миска. Он снял крышку с чайника, вдохнул аромат свежезаваренного чая. Огромный чайник прегорячего чаю. У него потекли слюнки, и он поспешно взял ложку, зачерпнул бульона и отправил себе в рот — и был вынужден проглотить обжигающе горячий суп и втянуть в рот воздух, чтобы охладить обожженный язык. Проклятие! А на подносе не было ничего прохладненького, чем можно было бы запить или заесть. Даже в лучших домах еда на стол попадала холодной, а чай чуть теплым. Пока дотащат подносы с кухни, все остывало. Ну почему, почему единственное, что в этом сумасшедшем доме выходит на высшем уровне, — это подавать еду с пылу с жару?!

А в следующее мгновение в открытое окно, очевидно, привлеченная теплом, которое все еще лилось из прогретой за день комнаты, влетела птица и сразу же в паническом страхе заметалась под потолком. Рейн услышал хлопанье крыльев и скребущие звуки наверху. И принялся вертеть головой, дабы выяснить, кто производит эти звуки.

Маленькая серо-коричневая птичка — воробей, — отчаянно хлопая крыльями, билась под самым потолком и беспомощно металась из угла в угол. Страдания воробышка задели чувствительную струну в сердце Рейна, тоже пленника этого дома. Он извернулся, приподнялся на локте, следя глазами за бедной птичкой и даже не подозревая, как опасно накренился его поднос.

— Вон, вон окно! — И он взмахом руки показал полонянке путь к свободе. — Вот туда! — махнул он рукой снова и вынужден был пригнуться, так как птичка впорхнула под полог кровати, заметалась среди пыльных занавесей, наконец вылетела и снова забилась в углу под потолком. — Туда, туда лети, глупая птица! — крикнул Рейн, вновь взмахивая указующей рукой. Его так и передернуло, когда бедный воробей в очередной раз врезался с разлету в стену. — Вон окно, вон!

Поднос начал съезжать, и прямо на него. Когда краем глаза он заметил наконец это опасное скольжение, было уже поздно. Край подноса врезался ему в грудь, горячий бульон выплеснулся из миски, чайник опрокинулся прямо на него. Грудь обожгло, как жидким огнем, и потекло ниже, к животу.

Чарити услышала его вопль из соседней комнаты, где она сидела у постели все еще пребывавшего в забытьи Стивенсона и штопала белье. В мгновение ока она была на ногах и мчалась в комнату Рейна.

Рейн, приподнявшись на одной руке в постели, которая представляла собой мешанину опрокинутой посуды, мокрого белья и моря пролитого бульона и чая, другой рукой рвал ворот рубахи, от которой валил пар и которая все норовила прилипнуть к его обожженным груди и животу.

— О-о, я ошпарился!

— Господи! — Чарити быстро обежала кровать. Что произошло, догадаться было нетрудно. Она мгновенно собрала посуду на поднос, который поставила на пол.