Ворожея: Лёд и Пламень

Виле стало жаль бедную девку, и она подарила той свой цветной кушак. Говорят, что ежели русалке кушак подарить, то она сможет в Навь уйти, а не жить на дне речном. Но настроение веселиться пропало, и она отправилась домой.

Там её поджидал, сидя на лавке и жуя пирог с капустой, Прошка. Бабка Ясиня уже спала, и потому Вилька, налив себе простокваши и тоже отломив кусок, рассказала о встрече домовому.

— Всех жалеть, никаких кушаков не напасёшься. Ты ведьма, Вилька, какая жалость? Тебя люди бояться должны и духи. А ты что? Эх, — он махнул лапкой. — Спи, иди ужо, жалостливая.

Сам же задумался: тяжко ей придётся, ежели она всех вот так-то жалеть станет. А многие этим ещё и пользоваться станут. Стоит о том с ведьмой поговорить. Она совсем стара стала, скоро и на краду идти, а девка к жизни ягини пока совсем не готова, слишком мягкая растёт.

Она шла, держась рукой за тын из тонких кривых жердей. Темные, покрытые потрескавшейся кожей руки цеплялись за неровные палки. Завидев людей, она тянулась к ним, повторяя раз за разом:

— Дочка, вы не видели, где моя дочка?

К юродивой бабе привык весь Любич: лет шестнадцать назад она потеряла ребенка. Муж, кузнец Бажан, тогда перепил хмельного меду, избил женку и вытолкал ее с ребятенкой в ночь. Где она шаталась три седмицы, никто не знал, но вернулась почерневшая лицом и одна. А Бажан спустя несколько дней сгинул. Поговаривали, что она его топором зарубила. Но свидетелей не было, а сама баба с глузду двинулась. И вот уже почитай шестнадцать годков ходила по улицам, ища потерю. Те, кто пожалостливее, кидали ей порой еды.

И сейчас ей от торговки калачами прилетела горбушка хлеба, в которую жадно вцепились узловатые руки. Хищно впившись зубами в ноздреватую мякоть, она торопливо заглатывала подачку, не замечая падающие крошки. За ней, как обычно, следовала целая стайка воробьев, чирикая и ссорясь из-за упавших хлебных крошек.

Её тёмные, глубоко запавшие глаза постоянно рыскали по сторонам, словно она всё ещё надеялась найти свою потерянную дочь.

Чирикая, птахи устроили свару за еду прямо под ногами бабы, то и дело схватываясь в борьбе. Но, заслышав топот копыт и громкое ржание, тут же разлетелись кто куда. А женщина словно не замечала вылетевшего прямо на нее всадника на вороном коне.

Высокий, широкоплечий, с копной непослушных пшеничного цвета кудрей, выбивавшихся из-под шлема, он чуть было не сшиб бесноватую. И разразился бранью, махнув коротким мечом. К нему тут же подскочил местный гончар.

— Не серчай, княже. Юродивая она. Сама не понимает, что творит. А ну пошла отсель, кыш, Любавка! — махнул он крепкой рукой, прогоняя бабу. Та сверкнула глазами, но шмыгнула прочь.

Всадник смерил юродивую презрительным взглядом и, пришпорив коня, поскакал вперёд, оставив за собой облако пыли.