Чувство льда

Я спокойно отпущу ее и буду радоваться за вас обоих. К чему этот цирк-то разводить?

Горшков при этих словах повернулся к Станиславу и скорчил выразительную мину: дескать, вот что значит истинно братская любовь, даже бабу свою отдать не жалко, лишь бы братишке было хорошо.

– Это не цирк, – с металлом в голосе ответил Александр. – Я хочу, чтобы вы расстались. Ты должен ее бросить. Я не хочу, чтобы она продолжала с тобой жить. Она не должна больше появляться ни на Тверской, ни в издательстве. Она вообще не должна иметь отношения к нашей семье.

– Да что случилось, Саня? Она чем-то тебя обидела? Может, Любу, Тамару? Что-то не так сделала, не так сказала? Ты можешь объяснить по-человечески?

– По-человечески – не могу. Могу только так, как считаю нужным. Катерина являет собой прямую угрозу отношениям внутри нашей семьи. Она недостойна тебя, глупа и корыстна, и тебе лучше от нее избавиться. Иначе мы с тобой поссоримся.

– Так, – вздохнул Андрей. – Кое-что начинает проясняться. То-то она так не хотела ехать сюда, уже со вчерашнего вечера начала говорить, что у нее нет настроения и лучше бы ей побыть дома. Между вами кошка какая-то пробежала, причем как раз вчера, когда она была в издательстве, с цветочками вашими возилась. И что у вас произошло? Из-за чего вы поцапались?

Возникла пауза, во время которой Горшков снова повернулся к Янкевичу и выразительно приподнял одну бровь, будто говорил: вот сейчас начнется самое интересное. Станислава стала одолевать неловкость, ну что за идиотизм – стоять и подслушивать разговор шефа с братом, очень личный разговор, не имеющий отношения к служебным делам. Он легко мог бы представить себе ситуацию, когда такого рода подслушивание не вызвало бы у него отторжения, например, если в издательстве планируется реорганизация, но никто ничего конкретного о планах руководства не знает, и все нервничают: кого сократят, кого оставят, каким службам будут увеличивать штаты и зарплату, кому какие функции передадут и все в таком духе. Тогда – да, тогда возможность получить хоть какую-то информацию, пусть и таким сомнительным способом, может побудить человека поступиться некоторыми принципами. Но сейчас, когда братья выясняют сугубо интимные вещи? Нет, нехорошо как-то получается. Янкевич понимал, что нужно развернуться и уйти. Если Степану интересно – пусть остается и слушает дальше, а он, Станислав, должен уйти отсюда, если хочет сохранить остатки уважения к самому себе. И в то же время понимал, что уйти не может. Не хочет. Он хочет остаться и еще послушать, как Александр Филановский навязывает собственную волю родному брату. Половина женщин в издательстве ходит в одежде, навязанной вкусом директора, даже если она им не нравится или совершенно не идет.