Наставники Лавкрафта

Ее длинные блестящие волосы, ниспадающие с прекрасной головы золотой волной, словно след, оставленный в небесах падающей звездой, превосходят своим великолепием любые приходящие мне в голову эпитеты. Если бы все пчелы Хиблы[59] сели на мои губы, они все равно продолжили бы, хоть и хрипло, воспевать невероятную гармонию ее очертаний.

Сквозь радужные занавеси облачной листвы она вышла на ясное море света, лежавшее выше. Она двигалась как грациозная наяда, рассекающая простым усилием воли чистые гладкие воды, заполняющие морские покои. Она проплыла дальше с безмятежной грацией тончайшего мыльного пузыря, поднимающегося ввысь в напоенной спокойствием атмосфере июньского дня. Идеальные округлости ее тела образовывали плавные и пленительные изгибы. Смотреть на нее было словно слушать самую возвышенную симфонию божественного Бетховена, словно наблюдать гармоничное течение линий. Это действительно было бесценное удовольствие. Что с того, что я заплатил за проход к вратам этого чуда кровью другого? Я бы отдал свою, чтобы испытать один лишь момент этого опьянения и восторга.

Затаив дыхание от созерцания этого прекрасного чуда, забыв на мгновение обо всем, кроме ее существования, я нетерпеливо оторвал глаз от микроскопа. Увы! Когда мой взгляд упал на тонкое стекло, лежавшее под моим инструментом, я увидел лишь сверкающую в лучах света от зеркала и призмы бесцветную каплю воды! Там, в этой крошечной бусинке росы, было навечно заточено это прекрасное создание. Планета Нептун была не дальше от меня, чем она. Я поспешил снова приникнуть к микроскопу.

Анимула (позвольте мне называть ее этим драгоценным именем, которое я позже даровал ей) изменила свою позицию. Она вернулась в чудесный лес и пристально смотрела вверх. Вскоре одно из деревьев, как мне стоит их называть, развернуло длинный ресничный отросток, схватило им один из сверкающих фруктов, блестевших на его макушке, и, медленно опустившись, поднесло Анимуле. Сильфида взяла его своей изящной ручкой и начала есть. Мое внимание было полностью поглощено ею, и я не мог заставить себя выяснить, было ли это единственное растение, наделенное собственной волей, или нет.

Пока Анимула ела, я наблюдал за ней с самым пристальным вниманием. Плавность ее движений заставляла все мое тело дрожать от восторга; мое сердце колотилось, как сумасшедшее, когда она обратила свои прекрасные глаза в том направлении, где находился я.