Ларк-Райз

Господь в своей бесконечной мудрости назначил место на этой земле каждому мужчине, женщине и ребенку, и их священный долг состоит в том, чтобы довольствоваться своей нишей. Некоторым из слушателей может показаться, что жизнь джентльмена приятная и легкая по сравнению с их тяжелым полевым трудом; но у джентльмена свои обязанности, далеко выходящие за пределы возможностей батрака. Он должен платить налоги, заседать на скамье магистратов, надзирать за имением и поддерживать свое положение, устраивая приемы. Под силу ли батраку подобные вещи? Нет. Конечно, не под силу; он ведь не предполагает, что джентльмен может прокладывать такие же ровные борозды, косить или покрывать стог сена соломой так же умело, как батрак. Так пусть же работники преисполнятся благодарности за свою физическую силу и щедрость фермера, который нашел им работу на своей земле и платит жалованье из собственного кармана.

Чуть реже мистер Эллисон читал проповеди о вечном наказании за грехи, мимоходом касаясь блаженства, уготованного тем, кто усердно трудится, доволен своей участью и проявляет должное почтение к вышестоящим. Имя Господне упоминалось редко, так же как и мирские горести, радости и добрые чувства, объединяющие людей. Мистер Эллисон проповедовал отнюдь не религию, а ограниченный этический кодекс, навязанный низшим слоям общества сверху и устаревший уже и в те времена.

Вдохновение посетило его лишь один-единственный раз. Это случилось в воскресенье, после голосования на всеобщих выборах 1886 года. Мистер Эллисон начал читать одну из своих обычных проповедей о долге перед обществом, и вдруг в нем как будто что-то вскипело, возможно воспоминание о событиях прошлой недели. Он воспылал гневом («праведным гневом», как он бы его назвал), его ледяные голубые глаза сверкнули, точно мечи, он навис над кафедрой и взревел:

– Среди вас есть те, кто недавно забыл об этом долге, и мы знаем, черт возьми, знаем причину!

Лора содрогнулась. Сквернословие в церкви! Из уст священника! Однако впоследствии ей нравилось думать, что она жила еще в те времена, когда мягкий и ортодоксальный либерализм громили с церковной кафедры. Это делало ее настоящим пережитком прошлого.

Проповедь заканчивалась, и люди соскакивали со своих мест, как чертики из табакерки. Они с удовольствием исполняли вечерний гимн и, высыпав гурьбой с церковного двора, вздыхали полной грудью и давали волю языкам. Не то чтобы их возмущало нечто в проповедях священника. Они их и не слушали.