Ларк-Райз

Они взобрались по обнаруженной ими лестнице, прислоненной к стогу сена, который еще не был покрыт соломой и готов к вывозу, и увлекательно провели целый час, изображая гаргулий на башне, для чего старательно вытягивали шеи и корчили рожи, а после повалились на сено, невидимые снизу. В это время под стогом проходили мужчины, возвращавшиеся с работы домой.

Близился закат, и слабый ровный свет заливал тропинку, скошенное поле и отаву по обе стороны от него. Мужчины шли по двое, по трое, курили и разговаривали, а затем группа за группой удалялись к перелазу на дальнем конце поля. Как раз в тот момент, когда последняя группа приблизилась к перелазу и дети вздохнули с облегчением оттого, что их не заметили и не выбранили, с одной из живых изгородей соскочил заяц и понесся через поле, прыгая и вихляя, как принято у его сородичей. На мгновение показалось, что он вот-вот кинется под ноги последней группе, подходившей к перелазу; но внезапно животное почуяло опасность, остановилось и неподвижно уселось за пучком зеленого клевера в нескольких футах от тропинки. Как раз в этот момент один из мужчин задержался, чтобы завязать шнурок на ботинке; остальные были уже за перелазом. Как только они скрылись из виду, отставший мужчина одним движением поднялся и боком бросился к клеверной кочке, за которой притаился заяц. Произошла короткая схватка, поднялось небольшое облачко пыли; затем ловец запихнул обмякшую тушку в обеденную корзинку и, внимательно оглядевшись, чтобы удостовериться, что никто ничего не заметил, последовал за своими товарищами.

X. Деревенские дочери

Приехавший в Ларк-Райз незнакомец напрасно взялся бы искать тут прелестных поселянок, исполненных простодушного кокетства, в традиционных чепцах и с граблями. Попадись ему случайно на глаза юная девушка, она была бы в городском наряде, перчатках и с вуалью, потому что гостила дома, отпущенная хозяевами на две недели, и ее мать настаивала, чтобы она, выходя на улицу, всякий раз надевала все самое лучшее, чтобы произвести впечатление на соседей.

В деревне не было ни одной девочки старше двенадцати-тринадцати лет, которая жила бы дома. Некоторых впервые отправляли в услужение в одиннадцать. То, что их выталкивали в мир в столь нежном возрасте, могло показаться стороннему наблюдателю бессердечием. Когда девочка начинала приближаться к окончанию школы, мать сообщала ей:

– Пора тебе уже самой зарабатывать себе на жизнь, дочка.

Или говорила соседке:

– Я не буду жалеть, когда наша доченька поселится под чужой крышей.