Лапти

Взрывает снег, мчится по селу, по дорогам, охапками бросает снежную пыль в лица прохожих, толкает их в глубокие сугробы.

У многих в избах уже нет огней, давно улеглись спать, забрались на печь, на полати. Лишь у Сорокиных в избе еще мелькал огонек. Прасковья сидела возле окна, пряла шерсть, а за столом Аксютка читала книжку.

— Ложись, дочка, спать.

— Я чуть-чуть еще дочитаю.

— Завтра дочитаешь. Торопиться некуда.

Закрыла Аксютка книгу, положила ее в сумку и сама полезла на подмарье, где давно уже спал Петька.

Прасковья осталась одна. Она пряла, слушая этот дикий вопль метели за окнами. Напомнил он ей одну такую же зимнюю ночь. Так же выл буран, бил соломой в окна, скрипел промерзшими бревнами в стенах, порывами гудел в печной трубе.

Отец Пашки спал на полатях, брат на печи, Пашка с матерью сидели и пряли. Вдруг кто-то совсем неожиданно забарабанил в окно. Пашка испугалась, соскочила с лавки, мать перекрестилась.

Стук возобновился, и тогда разбудили брата. Тот надел валенки, набросил полушубок и пошел отпирать сенную дверь.

В избу вместе с братом вошел парень. Хлопнув голцами, он засмеялся.

— Чуть было не замерз.

Снял шапку, отряхнул ее.

— Ишь стараешься. Для кого это ты?

Сколько раз до этого видела Пашка Степку, и, поди ты, все ни к чему, а тут, с этой ночи, и забилось Пашкино сердце для Степана…

Вот сейчас такая же ночь, так же воет ураган. И сейчас будто кто-то стучится в окно, барабанит пальцами. Прасковья испуганно вздрогнула, мельком бросила взгляд на кровать и прислушалась. Стука не было. Лишь звон сторожевого колокола глухо, с перерывами, доносился сквозь рев урагана, да юркая мышь скреблась под окном и тыкалась мордочкой в стекло. Прасковья уселась и только было взяла веретено в руки, как снова кто-то, уже настойчивее, забарабанил в окно.

Сама стукнула в раму и крикнула:

Но в ответ ей чей-то женский голос отозвался:

Прасковья так и рванулась с донца.

«Уж не Дарья ли? Что ее в такую носит?»

Выбежала в сени и спросила:

— Я, Паша, я. Отопри скорее.

— Елена Петровна? — всполошилась Прасковья и, отшвырнув ногой лопату, подпиравшую дверь, сбросила щеколду. Снежный вихрь рванулся в сени, холод пронизал Прасковью с ног до головы. Вбежала закутанная женщина.

— Вот ка-ак! — вскрикнула Фомина, чуть не сшибая Прасковью.

В избе раздела Елену Петровну и усадила ее возле теплой голландки.

— Небось проголодалась?

Прасковья достала горшок молока. Пододвинула к голландке скамейку, подала кружку, отрезала хлеба.

— Ешь и отогревайся.

Пока закусывала и отогревалась Елена Петровна, Прасковья, глядя на нее, думала и никак не могла понять, что заставляет эту женщину ездить в такие холода по селам, возиться с бабами, слушать их жалобы, слезы, терпеть ругань от мужиков, а самой мерзнуть, ночевать где попало.