Лапти

— Погодь-ка, — звонко крикнула она, — это как дядя Стигней работать не пойдет? Это за что ему поблажка от советской власти? Не его ли баба прибегала ко мне?

Круто повернувшись к народу, она, передразнивая жену Евстигнея, принялась рассказывать:

— Прибежала ко мне его толстуха и давай: «Машка, живей бери лопату, пойдем чертовы могилы закапывать». — «Какие могилы?» — говорю. «А на лугу комсомольцы накопали. Слышь, всех ребятишек у единоличников в них будут закапывать». А я ей: «Что ты зря». — «Не зря, мотри. У нас, Машка, круговая порука. Все идем, и ты не отставай. После плохо будет».

Повысив голос, уже Алексею негодующе крикнула:

— А теперь Стигней — не работать? Он и бабу свою подзудил. Вот мой мужик, дело другое. Он за меня не пойдет работать. Раз я сама нагрешила, сама и отвечать буду. Он уж мне всыпал. И за дело. А Стигней — не работать?

— Да, он не станет работать, — повторил Алексей, — Евстигней милиционера будет дожидаться.

— Тогда дело другое, — догадалась Данилкина жена.

— В этом деле разобраться надо, — возразил Евстигней. — А дураков слушать — дураком останешься.

Бурдин молча наблюдал за этими людьми, изучая их.

— Ну?! — сердито обратился Алексей к мужикам и бабам. — Разговор окончен. Идите за лопатами. Всем слышно?

— Хорошо слышно, — ответили ему.

Рожь шумела тугими колосьями, чечевица догоняла рожь, овес — чечевицу. Пришла лихая пора уборки.

Колхозники выехали со жнейками, единоличники — с косами. В смятение пришли только вновь вступившие. Ржаное у них на единоличных полях, а сбруя, жнейки и лошади в колхозе.

Чувство собственности проснулось с новой, ярко вспыхнувшей силой.

Огромное село — кипящий котел. Мелькают лица людей, взмахи кос, слышится грохот жнеек, ругань, споры; в полях валится рожь, на гумнах пылит мякина, в семьях ломается, сопротивляясь, старый устой.

Колхозник третьей бригады Лаврей Кузьмич вместе с сыном направились к бригадиру Селезневу.

— К тебе у нас дело.

Возле сбруйного сарая толпились люди.

— Отопри, — сказал бригадир заведующему.

Едва открылась дверь сарая, как Лаврей втолкнул туда сына.

— На третьей полке висят!

Сам торопливо побежал к жнейкам. Жнейка, которую он сдал в колхоз, была с поломанной граблиной. Вынул ключ, отвинтил у чужой жнейки граблину и вставил в свою. На себе вывез жнейку к дороге, сын принес два хомута, узды. Помчался в конюшню за лошадьми. Одну его лошадь уже обратал было Федосей.

— Ты куда? — поднял руки Лаврей.

— Рожь колхозную косить.

— Пошел к черту с колхозом.

В конюшню бросилось еще человек пятнадцать, и все с уздами. Без разбору хватали лошадей и вели их — кто домой, кто — в колхозные жнейки. Лаврею крикнули:

— Старик, послезавтра овес колхозный косить!

— У меня своя рожь не кошена.