Лапти

Полузакрыв глаза, больная тихо простонала:

Александра Федоровна стояла снаружи возле двери. Положение, в каком находилась эта молодая женщина, казалось ей кошмарным. Ведь почти никто — ни муж, ни свекор не навещали ее, ни о чем не спрашивали, просто даже не приходили узнать — жива она или умерла.

— Я пойду, — сказала Бурдина и тут же ушла.

Аннушка поманила к себе Прасковью. Широко открыв глаза, страшным сухим голосом выговорила:

— Што я… дура… наделала.

— Эх, Анка, Анка, разь кто тебе велел? Вот я родила четверых, и растут.

— Лучше бы десять раз родить.

— В больницу тебе надо ехать.

— Знамо бы надо, да мужик не везет.

— Я сама с ним поговорю, — строго сказала Прасковья.

От Аннушки Прасковья направилась в совет и все рассказала Алексею. Тот послал за Митрохой.

— В чем дело? — спросил он, искоса глянув на Прасковью.

— Доски у тебя есть?

— Доски? — опешил Митроха. — Зачем?

Митроха догадался и, ероша свои без того не причесанные волосы, выкрикнул:

— Выживет! Они, бабы, как кошки.

— Вот с котятами и останешься, дурак, — сказала Прасковья. — Умрет, что будешь делать с ребятишками? Или вези ее в больницу, или, как Алексей говорит, гроб готовь.

Оробевший Митроха обещался, но тут же обругал свою ни в чем не повинную жену. Вечером по дороге в правление, куда шел просить лошадь, повстречал Авдея. Рассказал ему начисто и попросил совета, как быть — везти или нет. Авдей ничего ему не ответил, и Митроха вернулся с полдороги домой, поужинал и лег спать. Авдей же, как только стемнело, направился к Насте.

— Ну, Настя, на твою голову несчастье.

— Аннушку в больницу хотят везти.

— Кому ну да, а тебе беда. Встретил Митроху сейчас — и прямо к тебе с глазу на глаз. К Аннушке иди, сама погляди. Посетуй, а в больницу не советуй. Доктором попугай, чего-нибудь попить дай.

Насте было не до прибауток.

— Ты бы сам сходил, — попросила его. — Ты больше смыслишь.

— Эта каша не наша. Сумела заварить, да забыла посолить. На каком месяце было?

— Сто сороковую статью пора знать, всыпят тебе по ней лет пять, — добавил он и, прижмурив раскосые глаза, рассмеялся.

Смех этот напугал ее больше, чем складные речи. Набросила платок и прошла мимо. Следом за ней вышел и фельдшер.

Шла Настя через огороды, потом гореловским лесом. Сердце тревожно билось, и прислушивалась к каждому шороху. В лесу было тихо. И казалось Насте, что лес насторожился и за каждым деревом кто-то подкарауливал ее. Вот выскочит, схватит за волосы и страшным голосом спросит:

Открыв дверь в темную мазанку, Настя весело спросила:

— Жива, что ль, Аннушка?

Сходила в избу, никому ничего не сказав, сняла лампу с крючка.

Дверь в мазанке заперла на засов, лампу повесила на крючок, подошла к Аннушке.

— Ну-ка, — отвернула рубашку.