Лапти

— Да что он, старая собака, ужель не спит?

— Давайте без шума, — посоветовал Стигней. — А лучше пройдемте в избу и там обмозгуем.

Взошли на крыльцо, тихонько постучали в дверь. Чутко спавший Лобачев быстро вскочил, надернул валенки, вывернул фитиль лампы, которую в эту ночь на всякий случай не гасил, и вышел в сени.

— Свои, Семен Максимыч!

— Открывай, не бойся.

— Добрых людей отродясь не боялся, — пробормотал Лобачев и отодвинул железный засов.

— Спал? — спросил Стигней.

— Вздремнул. А вы что так рано?

— Гляди, — поднял узду Стигней.

— Это дело доброе, — догадался Лобачев.

— Постояли у тебя лошади, и за то спасибо.

Начали совещаться, как удобнее проникнуть к конюшням, чтобы не поднять шума. Самое главное — как быть с конюхом. Если заметит, тревогу поднимет.

— В избу надо заманить его, в тепло, — предложил Лобачев. — Табак у вас есть?

— Немного есть, — вынул Спиридон кисет.

— На эту зелень клюнет. Курить он хочет с самого вечера, а табаку нет.

— Думаешь, не догадается, зачем собрались мы?

— Если аккуратнее спрячете узды, где ему догадаться. Вот я сейчас его позову.

Лобачев накинул полушубок, вышел в сени, открыл дверь во двор и ласково крикнул:

— Ермола-ай, ты где-е?

— Вот он я! — откликнулся старик.

— Ноги чуток прихватило.

— То-то. Забочусь о тебе. Человек ты хорош, и цена тебе высокая. А тут колхозники покалякать пришли. Гляжу, табак у них. И вспомнил про тебя. Иди дыхни. Небось угостят старика, пожалеют.

— Это о чем? О конюшнях? Господи-сусе! Гляди, светать начинает. Скоро тебе смена придет.

— И то правда. Курить… ну, все нутро просит.

С толстой палкой в руках, в тяжелом, когда-то крытом, а сейчас рваном тулупе вошел Ермолай. Потоптавшись у порога, откинул воротник тулупа, приподнял шапку, почти закрывавшую ему глаза, и… узрел на столе соблазнительный кисет с табаком. На кисете даже курительная бумага. Он и спрашивать не стал — можно ли закурить. Потерев застывшие пальцы, свернул себе огромную, с веретено, цигарку, чуть-чуть загнул ей хвостик, набил табаку в нее не меньше, чем взошло бы в пустую коробку из-под спичек, и закурил. Закурил и сел возле печки на скамейке. С жадностью засосал он горький дым и от удовольствия даже глаза прижмурил. И не заметил Ермолай, да и не до этого ему было, как Стигней, едва только дежурный вошел в избу, торопливо шмыгнул в сени. Не догадался он, и в голову не пришло уставшему за ночь старому человеку, почему мужики то входили в избу, то выходили. Разморило в тепле старые кости, и он, уже накурившись, но все еще не выпуская из пальцев цигарку, начал дремать. Потом цигарка выпала, голова утонула в воротнике тулупа, и старик так, сидя на скамейке, сгорбившись, спокойно уснул.

Семен Максимыч сочувственно заметил:

— Надо же человеку поспать немножко.